22 дня в "Барбаре" - Виталий Штольман
– Как Сэлинджер?
– Да я и так как Сэлинджер, ибо моя писательская натура нашла убежище внутри тела и возвращается из миграции лишь тогда, когда пальцы ударяют по клавишам. Какие у мозга дела с моими конечностями я не знаю, но на выходе рождаются дельные вещи. Иногда. Мне же остается лишь отредактировать. Откуда все эти умности, стоит лишь догадываться, ибо готовыми они покидают мой мозг и марают бумагу. Все, Лева, уйду в лес. Точно уйду. Деньжат подкоплю и все! Надоело! Не хотят читать гения мысли, да и черт с ними. Там же и помру…
– Настоящие творцы не умирают, они продолжают жить в своих детищах, что несут их послание в массы еще долгие времена.
– Ни хрена, помру в безвестии, таков мой путь.
– Ну ты уж не пыли. Зачем так со своими читателями?
– Я просто опережаю свое время. Непонятый гений. Беден. Застрял в хтони. Работаю в латрыжнике. Ничего не пишу. Как тебе? Маркетинг от бога? Куда уж хуже? Добрый вечерочек, Виталий Александрович.
– Зато какой колорит, возьми и напиши об этом.
– Думал об этом, но что писать? Сюжета-то нет. Еще и эта современная культура совсем разучила людей ждать, потому они и хотят разрыва с самого начала. Не цепляет со старта, то все – в помойку. Никто не хочет пробираться сквозь буквы пару сотен страниц. Ты либо даешь стиля сразу, либо идешь в забвение. Что вот с этим делать? Следуя правилам, стать лучшим? Фе. Ну или сломать игру ко всем чертям? Но как? Надо греметь, чтоб глухие услышали. Разложить сложные вещи на атомы и собрать так, как мне нравится? Люди не любят дерзких новаторов, да и вообще не поймут. А ты мне говоришь, возьми и напиши. Сюжета нет, как не было, так и нет! – Я горько саданул с горла.
– Виталя, ты и есть сюжет. Ты – связующее звено всего, что там происходит.
– Подумаю над этим.
– Давай-давай.
– Надоело мне что-то все. Домой, что ли, съездить? На историческую родину в смысле. Может там пробьет на великое?
– Почему бы и да?
– Эти выходные отработаю, а на следующих подменюсь и поеду.
– Обстановку надо менять, чтоб не загнивать в своем болоте.
– Ты вон, я смотрю, сменил.
– Опять ты свою песню? Ну свезло, не спорю.
– Свезло ему. Лей давай.
– Лью, – Коновалов плеснул живительной влаги по чаркам, – А что там у тебя с издательством?
– А ничего, – я горько выпил, – Был признан неудачным опытом, ибо тираж весь не распродан. Отменен. Забыт. Чего ты думаешь, я пивом торгую? От хорошей жизни?
– Вот же суки.
– Им нынче любовные истории богатого и бедной подавай. Типа она вся такая из деревни приехала. И бац. Молодой и красивый директор запал. У них искра, буря, безумие! Социальное неравенство! Только разве это социальное неравенство? Приходите в «Барбару», я вам покажу такое социальное неравенство, такие трагедии, Шекспир закачается. Детективы дешевенькие им подавай. И девочки эти еще с филфака, что пишут кровавые триллеры про маньяков-убийц с картонными персонажами и пластмассовыми диалогами. И знаешь, что обидно? Их печатают, а меня – нет.
– Ну у них же бизнес. Печатают не то, что велико, а что продается. Вот и получается, что весь рынок в говне.
– А я в нищете…торгую пивом, пока люд хавает жвачку. Видна уже моя красная черта. Она есть у каждого человека. И как только кто-то посмеет пресечь ее, начинаются вибрации. Сильные, ибо терпеть уже нету мочи. Рука тянется к красной кнопке, чтобы взорвать все к ебеням. Нет, думать о последствиях уже поздно. Здесь и сейчас произойдет мощнейший взрыв, что покажет миру грани дозволенного. Какова форма? Любая. Истерика. Драка. Агония. Никто не пропустит сей посыл разбитой души.
– Да прорвемся, не ссы, – Лева открыл новую бутылку и налил.
– От тебя теперь это странно слушать. Тебе твоя благоверная поди и тираж проплатит, и пропихнет, куда надо.
– А что я не достоин? Ты чего меня в один ряд с этими ставишь?
– Ты-то достоин, не спорю. Я читал.
– Ну вот. Кому-то повезло, а кому-то нет.
– Слушай, а может, твоя Гелька и меня пропихнет в издательство, какое пожирнее?
– Виталь, ты чего такое говоришь? Я даже просить не буду.
– Ну да, ну да. Ты ж сам тут на птичьих правах.
– Ну не начинай.
– А чего не начинай-то?
Вернулась хозяйка. Громко, весело и театрально, чем прервала нашу дискуссию. Видать, где-то еще она и подпила. Ангелина присела с нами и включила свое милое радио, вещая, где была, что делала, кого видела и прочее. Ее стало слишком много, отчего я решил покинуть этот райский уголок. Нет, я ничего не имею против сей барышни, просто мне нравятся другие женщины. От слишком позитивных тошнит, уж извините. Я вежливо попрощался, затем еще пятнадцать минут подвергался моральному насилию в виде уговоров хозяйки остаться, но все же мне удалось вырваться из этих лап.
Вышел из дома. Пересек двор. Подошел к воротам. Закрыто. Кнопки нет, которая бы выпустила пленника. Похоже надо было прикладывать ключ. Откуда у меня-то? Да и какой забор может остановить Виталия Штольмана? Пьяного… Легким маневром я перепрыгнул через забор. Закурил. Показал средний палец в ближайшую камеру. И неспешно пошел восвояси.
Иду я, значит, по дороге, ору «Ветер веет с юга…» Есенина. Вокруг ни души. Чую, рука мокрая. Смотрю. Вся в крови. Как? Почему? Непонятно. Облизал ладонь. Не проходит. Течет. Огляделся. Подорожника вокруг нет. Стою посреди улицы лижу руку. Ночью. Как прям блудный кот.
– Виталя! Виталя! – раздался сзади голос Коновалова, – Погоди.
Я гожу.
– Ты чего как быстро умотал? Я смотрю раз и тебя нет.
– Золотое правило пьянки, Лева! Иди домой, пока можешь. На автопилот надежды нет.
– А чего с рукой?
– Да я почем знаю? Через забор наверно, когда прыгал?
– А давай посмотрим, – заржал Платоныч.