22 дня в "Барбаре" - Виталий Штольман
– Так и знал, что завидуешь!
– Я?
– Хотя да, ты – нет.
– Я просто удивляюсь, как тебя занесло в этот музей. У этой женщины, поди, вилка к вилке лежит, ложка к ложке, нож к ножу, посекционно, одной стороной, под одним углом.
– А что в этом плохого? Хозяюшка моя.
– Ярый перфекционизм выдает страшных людей, что расфасовывают потом части тел по пакетам.
– Ты думаешь, она на такое способна?
– Не думаю. Знаю.
– Любовь зла, хотя откуда тебе знать? Ты когда-нибудь любил кого-то кроме себя?
– Чтобы оскорбить человека, иногда не нужно ничего делать, а просто быть. Терзания расшатанной психики кидают в крайности ее обладателя, что агрессирует на тихо живущий мир, тем самым сотрясая все и вся, рождая общие волнения.
– Вы посмотрите на него, он еще и обиделся.
– Давай уже рассказывай, по какому еще принципу твоя ненаглядная на тебя повелась? Как вы вообще друг друга в этой вселенной нашли? Она сто пудов что-то замышляет…
– Чего сидим? Наливай!
– Я не гордый. Вот и налью.
– Вот и налей.
– ХО? – глаза мои округлились, – Рублей двенадцать за бутылку?
– Виталь, чего пристал? Я что ль покупал? Не знаю.
– Лева, я все понял. Ты самый настоящий альфонс, хоть и временный.
– Ничего не временный. Не будет она меня убивать. Ты триллеров пересмотрел?
– А то, что ты – альфонс, не отрицаешь?
– Чего это?
– Того это. Живешь не по средствам, товарищ! Рабоче-крестьянская партия тебя не понимает.
– У каждого писателя должен быть спонсор, сам же говорил. Он должен творить и ни о чем житейском не думать.
– Ба-а-а-а, как мы заговорили. А ты, когда последний раз писал? Напомни пожалуйста! При Ельцине?
– Начал.
– Чего начал?
– Того и начал. Роман начал. Понял?
– Серьезно?
– Серьезнее некуда. Мне моя даже кабинет сделала, чтоб я писал.
– Кабине-е-е-ет? Лева, ты теперь не Коновалов, ты – Толстой.
– Ага, пошли покажу.
– Ну пошли, коль не шутишь…
Мы хлопнули еще по порции и отправились на продолжение экскурсии по музею бахвальства. Попутно Лева показал мне все комнаты, где в принципе все было, как и везде. Дорого и богато. А вот кабинет меня все-таки удивил. Квадратов десять. Здоровенный стол из толстенного куска дерева. Массивное кожаное кресло. Компьютер со здоровенным монитором, дюймов в сорок. Лампы. Жалюзи. Паркет на полу. Резной старинный шкаф, набитый книгами. Я пробежался глазами по корешкам.
– Это твои книги?
– Ага. Приданное мое.
– Ты с ними не расстаешься?
– А ты что ль расстаешься?
– Многие мои книги – это целая поисковая спецоперация, особенно после того, как нашу губернскую ярмарку закрыли.
– Серьезно? Давно там не был.
– Ага. Там теперь ЖК будет.
– В промзонах?
– А кого это когда останавливало? Такие вот, как ты – буржуи, и строят для таких крестьян, как я. Чтоб они потом в рабстве финансовом по тридцать лет сидели. За бетонные коробушки в промзоне.
– Слышь, ты что ль в рабстве сидел, сказочник? Тебе бабка квартиру в наследство оставила.
– Не важно сидел или нет, главное, что я за идею радею, да за собратьев, по несчастью.
– Пошли выпьем, радельщик!
– Не смею спорить, господин! Или барин? Как тебя теперь звать? Хозяин?
– Да иди ты!
– Ну и что теперь пишешь?
– Фантастику.
– Новый роман?
– Нет. Вспоминаю старый.
– Который был предан огню?
– Рукописи не горят. Они тут! – Лева ткнул пальцем себе в лоб.
– Что же ты раньше-то не переписал?
– Да вот вдохновения не было…и поддержки!
– А то вот, смотри, сейчас какая у тебя поддержка, хоть с работы увольняйся.
– А я и уволился!
– Да ладно?
– Ага. Моя сказала, чтоб я писал.
– Высока цена твоего романа, друг мой.
– Не говори!
– Ну, будем! – стаканы звонко ударились друг о друга.
– Ты-то как сам?
– Ты все падаешь и падаешь, твоя жизнь становится хуже. Где же дно? Ноги уже напряжены, чтоб оттолкнуться, но, увы, они застревают в вековой тине, засасывая все глубже и глубже. Надежда в виде света сверху исчезает. Вокруг лишь тьма. Там я и проведу свои последние дни, недели, годы… в мечтах попивать пестрый коктейль на шикарной яхте. Наверху. Под лучами солнца.
– Чего опять-то?
– Работать начал.
– В газете?
– Какой там. Ее ж закрыли. Пивом торгую. В ночь. По выходным. На соседней улице.
– Мда-а-а, погоди-ка, это ж, как его, «Барбара»?
– Она самая, там еще весь сброд районный трется…
– Да знаю я.
– Какой нынче барин чуткий пошел, знает, что у народа происходит.
– Ты меня специально дрочишь?
– Как говаривала одна моя хорошая знакомая: «Ясен хуй!»
– Знаю я твою эту знакомую. У нее еще знак «ВДВ» на все заднее стекло в «Приоре» и с ноги в челюсть с легкостью дает.
– Эко, барин, какой! Все знает, все видит…Даже если тело в клетке, разум парит в небесах.
– Чего-о-о-о? Хочешь сказать, что я в золотой клетке живу?
– А что нет?
Коновалов резко заткнулся и почесал затылок.
– Ты давай по делу лучше рассказывай.
– Лев Платонович, да какие дела у провинциального писаки? Та-а-а-ак, делишки.
– На кой тебе в пивнухе работать приспичило? Нормальную работу найти не мог?
– Мне нужно было чем-то занять себя, чтобы отвлечься.
– От чего?
– У меня проблема, Лева. Ты должен меня понимать. Люди перестали понимать мой творческий прогресс. Они ожидают новые «Красные кирпичи». Что-то простое, доброе и ностальгирующее. Сколько говна вывалилось на меня в последнее время. Одна дамочка мне даже записала девятнадцатиминутную голосовуху о том, как ей не зашла «Горизонталь».
– Так не понравилась, что аж дочитала? – заржал мой компаньон.
– Ага. А сборник рассказов последний? Гениальный, я считаю.
– Соглашусь! За сборник! – наши стаканы снова дзынькнули.
– Тоже не понят.
– Чего это?
– Глубину мысли, чтобы постичь, надо немножечко раскинуть мозгами. Зажрались. Пусть тогда читают веселые сказочки о светлом завтра. Да что уж там…так дело дойдет и до феминисток, кричащих на каждом углу о своей идентичности. Поиск себя, блять. Люди-то они неплохие, слегка тщеславные, да пишут только блестящее дерьмо, а так претензий