22 дня в "Барбаре" - Виталий Штольман
– Ну у нас же камеры, можно отмотать и посмотреть.
– Пишут постоянно, да? – горько вздохнул я.
– Ну где-то неделю хранят записи точно.
– Ну концлагерь. Точно концлагерь.
Лева достал телефон, зашел в какое-то приложение и отмотал запись назад. Смотрим. Тишина. Никого. Статичная картинка, лишь счетчик мотает время в правом нижнем углу экрана. А вот и я подошел. Стою. Начал шевелиться. Видимо в тот момент меня посетила мысль сигануть. Опачки! Сумку свою через прутья сунул снизу. Молодец, Виталий Александрович! Шаришь. Хоп! Прыжок! И я своей рукой загибаю табличку с надписью: «Ведется видеонаблюдение!». Затем показываю комбинацию из среднего пальца прямо в камеру.
– Говорю ж, концлагерь! – достаю здоровой рукой мятую пачку, выуживаю оттуда сигаретку, – Лева, помоги инвалиду!
– Какому инвалиду?
– Мне! Чего не видишь? Рука у меня все! Тю-тю! Это точно ампутация.
– Дай посмотрю! – Коновалов протянул пакши к моим.
– Э-э-э-э! Не трогай больного человека.
Пока мы активно выясняли степень поражения моих мягких тканей, из Левкиной ветровки предательски выпала бутылка. Знаете ли, иногда время замедляется. Все уже не имеет значения. Я смотрю на бутылку. Платоныч смотрит на бутылку. Она медленно приближается к асфальту. Затем время возвращается к своей обычной скорости. Я выставляю кроссовок. Коньяк отскакивает и падает оземь, но уже не так сильно. К великому счастью стекло не разбилось!
– Лева, с этого и надо было начинать!
– Я проводить хотел. Это на ход ноги, моя передала.
– Королеву стала мучать совесть?
– Прекрати коверкать великих, мне стыдно за тебя.
– Мысль без хозяина становится народным достоянием.
– Что с тобой стало?
– Пошли уж, ход ноги! Открывай давай! Не видишь? У меня вообще-то гангрена уже пошла. Нужна дезинфекция.
– Внутренняя?
– Внутренняя.
– Ну ты и трепло!
– Виталий Александрович Штольман никогда не был треплом! – заорал я на всю улицу, – Слыхали?
– Завали ебальник! – послышалось из какого-то окна. Именно за это я люблю Люберцы, здесь столько открытых и душевных людей. В кавычках конечно же…
– Сам завали ебальник! – крикнул я в ответ, – Есть такие персонажи, Лева, от которых начинает тошнить, как только они появляются на горизонте.
– Они о тебе такого же мнения. Пошли отседа!
– Они не достойны моего внимания! Тьфу на вас! – крикнул я повысовывавшим лица из окон, – На всех вас!
Ответа не последовало.
Коновалов выпил с горла. Я выпил с горла. Пошли.
– Личность. Творчество. Свобода, – обозначился Лева и отобрал у меня бутылку.
– Какая свобода у раба лампы? Иди выполняй желания своей госпожи.
– Вот и хрен тебе, а не коньяк.
– У несчастного человека отобрал и радуется? Ну-ну!
– Да хорош тебе! – мой бывший друг заржал во весь рот.
– В некоторых людях живут змеи, они выжидают свою жертву, чтобы в молниеносном броске впиться своим ядовитым жалом прямо в горло. Нельзя недооценивать таковых, даже если они мирно проползают где-то рядом. А я вот слишком близко тебя подпустил! Иуда!
– Да ты задолбал уже!
– Я задолбал? Ты всегда знал мою философию – сначала ты хочешь стать нонконформистом, затем ты становишься им.
– Давай завязывай уже. В печенках уже сидят твои умности.
– Довел меня, так что теперь слушай!
– Да кто тебя доводил? Ты сам себя доводишь…
– Но-но-но, я не закончил, – дерзко перебил я своего оппонента, – Проблема добрых людей в том, что окружающий мир злой и так и норовит нагнуть раком улыбающегося простофилю, встречающего надвигающийся пиздец с распростертыми руками, и садануть ему еще грязным сапогом по незапятнанной репутации. Такие плачут крокодильими слезами по ночам в подушку, сетуя на несправедливость. Одни из них заканчивают в петле, другие переходят на темную сторону силы, а третьи покупают розовые очки со стеклами потолще.
– На что это ты намекаешь?
– На то и намекаю!
– Ладно, поставим вопрос по-другому: «И чьих ты будешь?»
– Я конечно же ситх.
– Хуитх! Лучше бы помог мне с написанием книги, чем вот это все прогонять.
– Заплатишь?
– Вот значит, как, да? С друга деньги трясешь?
– Лева, чего ее там писать-то? Ты ж все придумал, садишься и клацаешь по клавиатуре. Лассо, поймавшее идею за рога, не даст мозгу думать о чем-то другом. Куда бы ты не шел, твоя история будет с тобой. Тот мир берет верх над этим. Они сплетены. Ты сходишь с ума. И так две недели. Или даже месяц. Год. До тех пор, пока не поставлена последняя точка. А если многоточие? Тебе конец, друг мой. В психушке всегда есть свободные места.
– Да знаю я.
– Раз знаешь, чего спрашиваешь? Рецепт мой прост, как жизнь. Жуткая смесь потока сознания и быстрого сна превращает твой организм в ходячее зомби, существующее на кофе, что живет лишь, клацая по клавишам с целью фиксации происходящего. Иногда среди этой идеологической помойки можно отыскать дельную мысль и развить ее до бриллиантового изящества. А уж дальше дело за малым, ибо пристроить цитату особого труда не составит. Так я собственно и пишу последнее время. Событийный черновик. Тарантиновские диалоги. И цитаты, родившиеся в чертогах сознания. Так рождается стиль. Стиль Виталия Штольмана. На это у меня ушли годы. Я больше не подражаю, ибо стал собой. Философ бетонных коробок, мать его.
– С фэнтези так не прокатит.
– Да сам думай тогда! Я ему тут советы раздаю, бесплатные между прочим, а он еще выкабенивается. Прока-а-а-а-атит, не прока-а-а-атит! – резким движением я отобрал у Коновалова бутылку, – Получил, да? Расслабился и хоп, нож в спину. Зови меня Брутом. Как я тебе вообще теперь помогу, если мы классово не равны. Ты – буржуй, Лева! Самый настоящий буржуй!
– Чего это я буржуй?
– У тебя ложки серебряные.
– Не у меня, а у Гельки.
– А ты ее альфонс.
– Я тебе сейчас втащу, Виталь! Ты уже все границы переходишь!
– Нанести боль пролетариату – это…это так по-буржуйски, – я побежал и начал орать во все горло безумные идеи, что приходили в голову, за мной мчал разъяренный бык в лице Коновалова, – Эти буржуи воруют. Их сажают, а они все равно воруют. Занял кожаное креслице и теперь можно раскрывать пошире карман, пока за жопу не взяли, да еще и вовлекать