Холостяк. Выжить после развода - Виталий Штольман
Не прошло и полгода, как я очутился в приемной главреда. Его секретарша, примерно моя ровесница, не поднимая глаз от пилочки для ногтей сообщила мне, что Иосиф Моисеевич занят. Еще полчаса я увлеченно наблюдал, как дамочка точит свои коготочки. Интересно, для кого? Неужто для Моисеевича? Вот же старый ловелас! А может, и для себя любимой. Кто знает, кто знает? Красота дело такое, женщины скорее меж друг другом соревнуются. Кто-то встречал мужика, которому бы было интересно, какой у его дамы сердца маникюр? Лично я – никогда! Ну стриженые ногти и стриженые, а уж что там нарисовано – вообще плевать! Так сейчас развелось мастериц – картины на когтях ваяют. Зачем? Вопрос, конечно, философский.
Дверь со скрипом открылась, оттуда вышел мужичок, кажется, из местных, я его видел в прошлый раз. Он хлопнул дверью, но та до конца не закрылась, ибо села, тогда бунтарь мощным ударом кулака поставил ее на место.
– Старый маразмат!
– Коля-я-я-я! – осуждающе окликнула его секретарша. – Ну не при людях же! Чего ты выносишь сор из избы?
– А ты вообще иди в пизду!
Вот я примерно так же в прошлый раз увольнялся, а Колька – красава, мой герой, надо с ним поближе познакомиться, если его, конечно же, не уволили.
Я встал и потянулся к ручке.
– Не советую! – равнодушно сказала секретарша.
– Не в духе?
– Ага!
– Да, была не была!
– Как знаете!
– Слабоумие и отвага, мадемуазель!
– Я вас предупреждала, если что!
Дернув в дверь, я попал в святилище люберецкой газеты. Иосиф Моисеевич трясущимися руками наливал себе воду из графина. Естественно, пролил. Будто не замечая меня, он нажал какую-то кнопку.
– Катюш, будь добра, вытри здесь воду, я пролил! – сказал Моисеевич в свой высокотехнологичный телефон.
– Хорошо, Иосиф Моисеевич!
– Ты-ы-ы-ы! – словно увидев медведя в лесу, заорал Бледер.
– Я прошу…
Зашла секретарша, оборвав меня на полуслове, в кабинете зависла неловкая пауза, мы смотрели друг на друга – Моисеевич со злобой, а я как заискивающий пес. Мне ж нужна эта работа. Такова стратегия, пока он меня не простит. Дальше пресмыканий не дождется, хрен моржовый. Катюша вышла.
– Я прошу прощения, Иосиф Моисеевич. Осознал все, в прошлый раз был неправ. Решил загладить вину! – я поставил коньяк на стол.
Бледер вопросительно смотрел на меня. Я снял пакет из «Пятерочки» с бутылки. Он продолжал смотреть. Тогда я несколькими пальцами пододвинул коньяк в его сторону, обозначив свои намерения. Еще несколько секунд глаза Моисеевича бегали, видать, сомневался, но его природная жадность взяла верх, он потянулся к бутылке.
– Виталий, как тебя там?
– Штольман!
– Да по ба-а-а-атюшке!
Рыба заглотила наживку и убрала ее в тумбочку.
– Александрович!
– Виталий Александрович, в прошлом, кажется, году мы совсем нелестно расстались с вами, а сейчас вы имеете наглость прийти ко мне с какой-то просьбой?
– Ну как это с какой? – улыбнулся я ему. – На работу устраиваться пришел. Вам же нравились мои рассказы. Все осознал, больше так не буду. Готов учиться ремеслу у лучшего, то есть у вас.
– Вот подхалим, Штольман! Повезло тебе, что ты из наших, – он немного замешкался. – В смысле, из наших бывших сотрудников, ну и отходчив я.
– Спасибо, Иосиф Моисеевич. Если возьмете на работу, буду целовать паркет, по которому вы ходили.
– Но-но-но, не переигрывай тут мне. Ты не в театр юного зрителя актером пришел устраиваться, так что снимай давай эту свою маску. Чего задумал? Опять фельетоны свои писать пришел? Знаю я тебя, потом напишешь обо мне, да еще и выставишь все так, будто ты жертва обстоятельств, а я мудак редкостный. Раскрыл я тебя, Виталий Александрович!
– Клянусь, не напишу! О других буду, а о вас – ни за что! Честное пионерское, на работу пришел устраиваться.
– Тебе лет-то сколько?
– Тридцать три, Иосиф Моисеевич!
– Не молод для пионера-то?
– Душой и сердцем поддерживаю философию пролетариата.
– Вот языком-то ты молотишь будь здоров.
– Так это ж для журналиста хорошо.
– А для шпиона плохо! – засмеялся Бледер.
– Так у вас вроде и не КГБ.
– Свезло тебе, Штольман! Вакансия у меня сейчас освободилась.
– Правда? Берете?
– На испытательный срок! – сурово посмотрел на меня главред.
– Обещаю не подвести!
– На третьей странице будешь колонку вести, только без матюков своих.
– Вы ж в прошлом году звездочками заменяли посреди слова, чтобы и понятно было читателю, но и через цензуру проходило.
– То в прошлом году было, а в этом у нас приличная газета. Понял?
– Но мат же…
– Цыц! Никакого мата! Сейчас договоришься у меня – пойдешь мат свой на заборе писать.
– Как на вашем в прошлом?.. – брякнул я, но потом осекся.
– А не твоих ли это рук дело? – Бледер подозрительно посмотрел на меня.
Меня когда уволили, я на заборе редакции написал «хуеплеты». Красной краской да большими буквами. Обиделся же! Чего тут непонятного? А этот хрыч вспомнил, вернее, я сам ему напомнил. Мой поганый язык снова наворотил дел. Рыба уже почти в руках, но… Я снова закинул удочку.
– Вы что, Иосиф Моисеевич! Где я, а где художество – у меня ж руки не из того места растут. Только вот по клавиатуре и могу клацать. Пацаны поди какие! Сами знаете, шпана хулиганит. Поначитаются своих Томов Сойеров, а потом заборы тянет красить. Все гаражи вон своими этими муралами изгадили.
– Так, Штольман, все, хватит. Иди к Зубову! Вот к нему пойдешь в подчинение, вот и расследуй, кто забор покрасил.
– Иосиф Моисеевич, да я… да я… спасибо! Можно я вас обниму!
– Давай без вот этих европейских ценностей!
– Эй, вы чего! Я ж по-братски.
– Главный редактор тебе не брат, а начальник.
– Ну, старший брат, наставник.
– Иди уже к Зубову, голова у меня от тебя болит.
– До свидания.
– Иди уже.
Счастливый, я отправился к Зубову, то есть заместителю Бледера. Его, кстати, Антон Палыч звали, как Чехова. Отчего к нему прилепились все псевдонимы раннего творчества его именитого тезки. Потому-то и кликали его братом моего брата, человеком без селезенки, крапивой, некто и