Холостяк. Выжить после развода - Виталий Штольман
– Отлично! – похоже, меня она слушала вполуха. – Комната пойдет, как будто женщина руку приложила.
– Так я ж и говорю, что раньше тут жила женщина. Теперь не живет.
– Увяли помидоры?
– Типа того.
– Мне нра.
– Чего?
– Нравится.
«Что она, интересно, будет делать с этим временем, которое у нее остается после подобного сокращения слов?» – подумал я.
– Я тут кое-че дохендмейдю и все будет ок, клиенты будут в восторге.
– Какие клиенты? Водить сюда никого не надо.
– Да я не буду, не переживайте, – расхохоталась девчушка.
– Ну тогда по рукам? – я протянул ей руку.
Она пожала слегка мою. Мягкая ручка, нежная.
«Вот бы ее пристроить куда-нибудь или разложить. Так, Виталя, не сейчас. К решению вопроса по личной жизни приступим потом», – продолжался мой внутренний диалог, который сопровождался желающим взглядом. Такой взгляд не скрыть, глаза выдают. Глаза вообще все эмоции выдают. Как там говорится, зеркало души. На том и погорел.
– Только чур не приставать, хорошо? А то я на вас заяву накатаю.
А приставать там было к кому. Знаете, бывают такие компактные девчушки – вроде и роста невысокого, но все при них, пропорционально и качественно, верти-крути как хочешь, думаю, вы понимаете, о чем я. Вот это был примерно такой экземпляр. Еще и на мордашку приятная. Волосы до задницы. Года двадцать два ей, наверно, только институт закончила, приехала на работу устраиваться. Я теперь как Эрлих Бахман из «Кремниевой долины», что дает кров над головой людям, желающим изменить свою жизнь. Не бесплатно, конечно же.
– Я это вслух сказал?
– Ага.
– Простите!
– Да ничего, я уж привыкла, что на меня слюни пускают мужики. Я ж секси! – подмигнула она мне.
– Дерзкая какая!
– Ага!
– Я снова сказал это вслух?
– Ага.
– Что ж такое-то?
– Да ничего. Тогда до завтра.
– До завтра! – Маша пошла к выходу, но я окликнул ее, мне ж надо было подтвердить свою теорию. – Маш, а скажи «пятьдесят».
– Питьсят, а зачем?
– Да ничего-ничего, это я так.
– Вам не говорили, что вы странный?
– Это иллюзия, основанная на посредственном мышлении обывателя, владеющего небольшой статистической выборкой фактов, позволяющих ему принимать неверные решения.
– Ничего не поняла, – хохотнула Маша. – Ладно, не грустите! Побежала я. Дела, дела.
– Вот так, Маша у меня будет жить, – сказал я пустой комнате.
А может, это у нее защитный механизм такой, мол, не приставай, а на самом деле – приставай. Женщин же этих хер поймешь, чего у них на уме. Вот у мужиков «да» – это «да», а «нет» – это «нет». А у дам? «Да» с оттенками «нет», «нет» с оттенками «да», строгое «да», неточное «да», сомневающееся или игривое «нет». И все варианты не окончательные и склонны меняться в зависимости от обстоятельств и лиц, их говорящих. Сложно, конечно, все это. Очень сложно.
На следующий день Мария привнесла в мою спальню массу лоска и розового цвета, расставила какие-то камеры, круглые лампы и еще какой-то неведомой аппаратуры. Мне, в принципе, было все равно, ибо на мою карту упала заветная десятка, правда, половину из которой пришлось отправить Лёвчику. Эх, брать-то легко, а вот отдавать – как от сердца отрывать. Я даже пустил скупую мужскую слезу. Эх, рыжик ты мой, рыжик!
Вечерком я налил себе чаю и уселся за ноутбук печатать новый рассказ. Мысль не шла, взгляд залип на тлеющей сигарете в пепельнице, что стояла рядом. Какой короткий век у нее. Живешь ты себе живешь в пачке с родней, а потом бац – и тебя отлучают от семьи и предают огню, пожирающему на глазах. Стоит отдать ей должное, сигарета не сопротивлялась своей сущности, а стойко принимала ее. Огонь угасал в пепле, как и короткая ее жизнь. А что дальше? Что ждет ее после смерти? Бесславное существование бычка в мусорных массах, где он в итоге окажется? Так и людей – сегодня ты жив и цветешь, а завтра сгорел и угас.
Ты сидишь, опустошенно смотря в монитор, где ничего не появляется, надеждами полон, но увы, пальцы не хотят печатать ни буквы. И вот вроде пошло, но кнопка «Delete» возвращает к исходному состоянию лист. Он даже не настоящий, его нельзя потрогать. Какая-то иллюзорная фикция на бумагу. Фикция на писательство. Просто фикция, из которой рождается ничто. Эта беспомощность убивает, но ты не можешь с этим ничего поделать. Ты ничто, как эта субстанция белого листа, поглощающая все навыки и умения былого. Все написанное в прошлом, в настоящем нет идей, нет перспектив. А что есть? Кнопка, что выключит клятый ноут. Отчаяние заставляет ее жать до тех пор, пока самый последний вентилятор в нем не перестанет подавать признаки жизни. Отчаяние захлопнет его крышку. Отчаяние заставит ходить из в стороны сторону, вымучивая хоть одну идею. Но их нет, и возможно не будет. На глаза попадется карандаш, ты нервно отыщешь лист и поставишь посередине жирную точку. Точку, что станет концом. Твоим последним романом. Твоей последней работой. Последние силы уйдут в нее. Грифель от нажима ломается, затем карандаш, его щепки летят куда-то в сторону, следом измятый листок. На этом все. Точно все. Исписан. Побит жизнью. Безвкусен. Стерт. Нуль. Но…мы еще посмотрим, что это – конец автора или новые начала?
Из размышлений меня вывела Машенька, которая продефилировала мимо в слишком уж коротком шелковом халатике и мохнатых наушниках. Как вы уже поняли, приторно розовых.
– Мария!
Она не слышала. Я начал махать руками, чтоб заметила.
– Ой, вы что-то говорили?
– Маш, ты живешь с разведенным мужиком и ходишь в таком наряде. Ты что, испытываешь мою стойкость?
– Ой, извините. Это образ просто в интернете такой.
– А кем ты, прости, работаешь?
– Я – начинающая модель и актриса.
– Ну ты можешь быть менее соблазнительной? Я, конечно, все понимаю, девчонка молодая и горячая, но и ты меня пойми, не железный я.
– Хорошо, Виталий!
– И не называй меня Виталием, а то у меня печальный ассоциативный с материнской поркой ряд выстраивается. Не думаю, что тебе до этого есть дело, но просто прошу принять сей факт за аксиому.
– А как?
– Виталя.
– Ок, Виталя.
Маша попила воды и упорхнула. Я по-прежнему смотрел на чистый лист.