Беспощадный Целитель. Том 9 - Константин Александрович Зайцев

— Убедил.

— Тогда закончили. Повтори мне список своими словами. Клятва берёт не мои формулировки, а то, что ты сама считаешь предметом.

Она повторила, и повторила точно, ни одного пункта не пропустив и ничего не добавив. Настоящий профи.

Дальше пошла работа, и в этой работе не было ничего величественного.

Клятвы в моём мире приносили по-разному. Великие секты делали из этого церемонии на три дня, с курениями, барабанами, кровью на нефритовых табличках и хором учеников, и половина всего этого была для зрителей, а вторая половина для того, чтобы клянущийся успел испугаться как следует. Я никогда не любил церемоний. Клятва работает на намерении, а намерение либо есть, либо его нет, и три дня барабанного боя ничего к нему не прибавят.

Восемь игл. Две в шею по краю позвонка, две под ключицы, три вдоль грудины и одна в темя. Несколько знаков кровью — и в целом весь ритуал.

Я ставил их медленно, потому что каждую надо было довести до нужной глубины и удержать её там, а ядро моё после утра было пустое, как кошелёк перед жалованьем. Половину я потратил на себя. Часть того, что осталось, ушло на её бок и лёгкое. На клятву я тратил уже почти последнее и делал это с полным пониманием, чем рискую: если сегодня мне придётся драться, драться будет нечем.

— Держи в голове то, о чём мы договорились, — сказал я. — Не слова, а сами вещи. Как картинки. И не думай сейчас ни о чём другом, иначе закроешь себе лишнее, и мне потом придётся объяснять тебе, почему ты не можешь рассказать своему Герману, как жарила яичницу.

Она хмыкнула и закрыла глаза.

Астральщик — благодарный материал. Ей не надо было объяснять, что такое намерение и как его удерживать, она делала это с момента пробуждения ядра, каждый раз, когда просила серую мелочь узнать, откуда дует ветер. Через минуту я почувствовал, как она собралась и встала внутри себя ровно, как встаёт солдат на смотру.

Я вложил в иглы всё, что мог себе позволить, и ещё немного сверху.

Клятва легла верно. Я не сказал ей главного: что на деле мне от неё нужно было лишь внутреннее согласие, всё остальное делал я сам, и поэтому мне было плевать на то, что она попытается обойти. Мы заключили контракт ещё до того, как я вогнал иглу, остальное было лишь подкреплением.

Это трудно объяснить тому, кто не видит. Как будто в человеке закрылась одна дверь из тысячи, и закрылась изнутри, её собственной рукой, а ключ она отдала не мне. Ключ ушёл в Небо, и я к этому ключу не имею никакого отношения. Я всего лишь тот, кто помог повернуть.

Лидия открыла глаза. Помолчала. Потом попробовала сказать — я видел, как двинулись губы, — и ничего не вышло. Ни звука. Она даже не запнулась, просто фраза не появилась, будто её и не было.

— Работает, — сказала она о другом, и в голосе у неё было любопытство исследователя.

— Работает. Теперь моя часть.

Я вытащил иглы, убрал их в наручи и сел обратно на ящик. Три вдоха ушло на то, чтобы перестали плавать серые мухи. Райс висел в углу ровным огоньком и ждал, и я велел ему опуститься пониже, потому что света в гараже почти не было, а мне хотелось видеть её лицо.

— Ты спрашивала, кто я такой? Тогда слушай: у меня много имён, но основное — Линь Ша, — сказал я. — Я прожил почти двести лет и умер в другом мире.

И рассказал.

Не всё, но много. Про мир, где Небо куда жёстче, где силу мерили не рангами, а ступенями, и ступеней было больше, чем в здешних академиях предметов. Про империю, в которой человек без ядра стоил дешевле хорошей собаки. Где были пять преисподних, в которые можно было спустить. И где были такие же разломы, как здесь.

Про мальчишку-раба, который стал армейским лекарем, а потом чиновником и повелителем духов.

Про старика Гэ, вечно пьяного, который вскрывал живых преступников, чтобы ученики видели, как работает то, что они собираются чинить. Про тридцать палок за умершего под ножом пленника и про то, что лечить выпоротого ученика полагалось другому ученику, а если тот лечил плохо, били уже его. Про единственное, что я вынес из той школы целым: разница между лечением и увечьем только в намерении.

Про то, как из военного лекаря получается Шэнь И.

Про храм Вечного Неба, где я десять лет был третьим мастером и где набирали калек, слабаков и отказников, чтобы делать из них оружие, а потом тратить это оружие без сожаления.

Про то, что в тех местах меня звали Злым духом из Горных лесов. Про то, что «ша» на имперском наречии значит «убивающий», и что это имя мне дали не за целительство.

Про демонические культы, которые я выжигал, и про то, чем именно я их выжигал. Про повелителя духов, за которым шли легионы, потому что мёртвым всё равно, кому служить, а живым нет.

Она была хорошим слушателем. Ни одного вопроса до самого конца, ни разу не перебила. Только на середине у неё изменилось дыхание, и не от боли, боль я бы услышал. Астральщик с двенадцати лет, она всё это время смотрела на меня не глазами, и я знал, что она видит: как в человеке, сидящем перед ней на перевёрнутом ящике, всё наконец встаёт на свои места. Разбитое ядро, что вновь работает. Моё мастерство. Для неё я был тварью из чужого мира, надевшей на себя приютского мальчишку как личину и почти год изображавшей талантливого стипендиата.

К концу рассказа она была белее, чем после потери крови.

— Вот это я, — сказал я. — Твоя половина сделки оплачена.

Она молчала долго.

— Ты сказал не всё, — произнесла она наконец, и голос у неё сел. — Ты не сказал, как ты сюда попал.

Умная. Даже сейчас, раздавленная, нашла ту единственную дыру, которая осталась.

— Не сказал.

— Скажи. — Она подняла на меня глаза. — Мне надо знать, целитель. Я не первый год пытаюсь понять, зачем кому-то наверху понадобился приютский щенок из Блэкфена. Я собирала банки, фонды и прокладки, я вычислила Ллойда. И всё