Вселенные Высоцкого. На серебряных струнах времени. Поэзия, театр, концерт, кино - Юрий Викторович Доманский

Как в условиях тотального информационного вакуума советские люди узнали об этом трагическом событии? Уж точно не из тех двух газет, в которых мелким шрифтом были напечатаны объявления – да, иначе и не скажешь, именно объявления, а не некрологи! Так откуда же? Во-первых, от других людей – все важные новости в ту пору чаще всего распространялись, подобно фольклору, из уст в уста; а во-вторых, из передач западных радиостанций, которые при желании можно было услышать на коротких волнах радиоприёмников – хорошим русским языком советским людям рассказывали всю правду о том, что происходит в их стране и в мире.

Позволю себе сказать несколько слов об этих способах передачи информации. О первом из них лучше всего спел сам Высоцкий в песне под названием «О слухах» (1969). Вот самое её начало и припев (который категорически не нравился моей бабушке):

И непременный ироничный финальный куплет:

Кстати, именно эту песню я услышал по «Голосу Америки» вместе с известием об уходе поэта. Роль же слухов в позднем СССР никак нельзя преуменьшить. Даже о смерти Брежнева в ноябре 1982 года многие люди узнали ещё до официального объявления о ней. Вот услышанный мной тогда разговор взрослых:

– Ты слышал? Брежнев умер.

– А почему не сообщают?

– Ну, реанимация сильна…

Не раз в 1970-е годы возникали слухи и о смерти Высоцкого. На концертах поэт иногда рассказывал, как одна девочка спросила у него: «Правда, что вы умерли?»

Впрочем, часто первичными источниками слухов оказывались как раз те самые западные радиостанции. И говоря о них, не могу не привести один случай из начала 1980-х. В школе нам частенько говорили о тех угрозах, что таит в себе западная пропаганда: дескать, они предложат вам жвачку, а тем, кто постарше, и порнографические журналы (странный набор, показывающий эволюцию интересов в плане запретных плодов от Juicy Fruit или Wrigley’s Spearmint к Playboy), а потом вы и сами не заметите, как окажетесь втянуты в сети западной пропаганды. И вот однажды в таком же примерно ракурсе нашему классу рассказывали о том, что ни в коем случае нельзя слушать «Голос Америки» и BBC – там, дескать, всё врут, а правду говорят только в программе «Время». Учительница спросила, есть ли у нас вопросы. Тогда мой друг Вадик встал и сказал: «А мой дедушка ночью слушает такое радио».

Сделанное Вадиком совсем не выглядело в наших глазах как поступок Павлика Морозова, который, согласно официальной литературе, сообщил куда следует об антисоветской деятельности своего отца. В нашем случае это больше походило на эпатажное хвастовство, тем более что дедушка Вадика был весьма уважаемым в школе человеком: – ветеран войны, член родительского комитета. Что было делать несчастной учительнице в таком случае? Ей нельзя было отказаться от сказанного про зарубежное радио, но и уважаемого дедушку она никак не могла публично осудить. До сих пор считаю, что наша классная проявила недюжинные педагогические способности, приняв вызов и дав достойный ответ: «Видишь ли, Вадик, твой дедушка может слушать зарубежное радио, потому что он уже сложившийся человек с твёрдым мировоззрением, а значит, может критически относиться к услышанному. Вы же все пока слишком молоды, ваше мировоззрение ещё не сформировано в полной мере, следовательно, услышанное по „Голосу Америки“ может повлиять на вас, направить не туда». Как мне кажется, она не просто, что называется, выкрутилась, а дала очень даже хороший ответ – и сохранила твёрдую идеологическую позицию, и славный образ вадиковского дедушки не пострадал.

«Голоса» же слушали совсем не только взрослые. Думаю, многие, чья молодость пришлась на 1970-е и 1980-е годы, ностальгически вспоминают летние вчера на даче и не так сильно побиваемые помехами, как это было в городе, откровения из динамика радиоприёмника. Впрочем, советской молодёжи новости были не так интересны; куда как важнее было дождаться чего-нибудь музыкального: например, в ночь с пятницы на субботу – заветных позывных Севы Новгородцева из далёкого Лондона.

И вот в июле 1980 года, когда я был на каникулах в деревне у дедушки с бабушкой, сосед вынес на улицу приёмник, и оттуда запел Высоцкий, ту самую песню «О слухах». А потом сказали, что он умер. К тому моменту я не просто знал, кто это, хотя мне было ещё мало лет (я переходил в пятый класс), – я уже любил Высоцкого, хотя, как рассказал выше, понимал далеко не всё. А потому известие потрясло меня. Вернее, не столько потрясло, сколько… В конце новеллы Томаса Манна «Смерть в Венеции» главный герой, писатель Густав фон Ашенбах, умирает (о чём читатель был предупреждён ещё в заглавии). И последнее предложение этой новеллы в русском переводе[1] выглядит так: «И в тот же самый день потрясённый мир с благоговением принял весть о его смерти». Вот и я, как теперь понимаю, воспринял известие об уходе Высоцкого с благоговением – вдруг понял, свидетелем какого большого события оказался, ведь до этого никогда прежде не доводилось мне узнавать о смерти великого человека как о новости, как о том, что случилось вот почти что прямо сейчас. Да, благоговение, иначе и не назовёшь то, что я тогда пережил.

Для многих Олимпиада в Москве тогда отступила на задний план, всё вытеснила смерть Высоцкого. Для меня же Игры по-прежнему оставались привлекательным событием, а в результате и уход поэта, и спортивный праздник оказались в моей памяти неразрывно связаны. И, как оказалось, не только в моей.

Такое «совпадение» двух событий в итоге воплотилось в самых разных текстах о Высоцком. Вот простой пример из воспоминаний Марины Влади о дне смерти поэта: «Москва пуста. Олимпийские