Мои путешествия - Александр Евгеньевич Ферсман

А между тем мороз крепчал. Термометр опустился ниже 20 градусов. Когда мы садились, или, вернее, карабкались, на пирамиду, называемую почтовым грузовым автомобилем, заполненным громоздкими вещами, то руки и ноги ныли от стужи и мы тщетно искали спасения от диких порывов ветра.　

Дорога в Кара-Калу очень интересна. Вы пересекаете один за другим пустынные отдаленные хребты Копет-Дага. Прекрасная автомобильная дорога вьется, пересекая известково-песчанистые гряды. Скоро будут пройдены все 100 километров.　

Наступает звездная черная ночь. Мы поднимаемся на последний перевал, руками вталкиваем нашу тяжело груженную машину на гребень, круто спускаемся вниз и тут только замечаем, что морозы позади, что воздух насыщен каким-то замечательно теплым ароматом, что нам жарко не только оттого, что мы впряглись в машину, но и потому, что здесь действительно тепло.　

Ночь сгущается. Мы зажигаем фары. Вдали уже видны огни Кара-Калы. Вдруг нежданная встреча выбивает нас из колеи. Какое-то страшное животное показывается на дороге. Я сижу рядом с шофером в кабинке, не понимаю, что происходит с нашей машиной. Мне кажется, что какое-то пресмыкающееся преградило нам путь. Быстро тормозит машину шофер, и перед колесом лежит раздавленный большой дикобраз. Громадные, длинные иглы покрывают его своеобразное тело. Мы убили его ударом крыла, когда он, ослепленный огнем фар, бросился на машину. Мы взяли этот трофей к себе на машину и повезли его в Кара-Калу.　

В Кара-Кале ночевка обычная в Средней Азии — не то чайхана, не то трактирчик, не то гостиница, не то приют для приезжающих, что-то среднее, но это все равно. Важно, что мы хорошо поели, выспались и в 9 часов утра могли уже выйти на площадь.　

Было тепло. Солнце светило во всю свою мощь. Верховые лошади стояли привязанными у деревьев, а около них крутились проводники-туркмены, которые должны были вести нас к иранской границе.　

Она недалеко отсюда, и здесь все живет жизнью пограничников, и только прекрасная сельскохозяйственная станция Института растениеводства резко выделяется, напоминая нам о том, что мы в уголке своеобразных сухих субтропиков. После долгих скитаний, дважды потеряв направление, мы, наконец, попадаем в Арпаклен.　

^{Озеро Алло в Гиссарском хребте.}

Глубокий каньон врезан в пограничную гряду Копет-Дага. Вся растительность, дикая южная, субтропическая, ютится по этим каньонам, а наверху над ними все те же голые нагорья сухого Копет-Дага. Мы у самого рудника Арпаклен.　

Штабеля руды аккуратно сложены около копи. Длинной полосой виднеется жила через могучий хребет. Белый чистый рудный камень составляет гордость этой жилы. Что это за руда? Это очень редкий минерал — углекислый барий, или витерит, который встречался до сих пор в больших количествах только в Англии и который является самой лучшей рудой бария, этого металла для белых красок и ядовитой отравы для насекомых полей, металла, который для нашей промышленности представляет особый практический интерес.　

Широкая жила состоит, однако, не только из него. С белым витеритом переплетается столь же белый барит — сернокислый барий и кальцит — углекислый кальций. Надо отобрать нашу дорогую руду от его белых спутников. И туркмен рассказывает мне, как они научились производить эту даже для минералога очень трудную операцию.　

— Вот смотрите, — сказал он, показывая мне на горевший около нас костер. — Я брошу в него три камня. Один из них останется без изменения, другой растрескается с шумом, третий рассыплется в белый порошочек. Так различаем мы наши камни. Дорогая руда и есть тот камень, который не рассыпается в огне.　

И туркмен был совершенно прав.　

Витерит не изменяется, барит (только белый) рассыпается с треском, а кальцит превращается в порошок вследствие потери угольной кислоты.　

Так сливался практический опыт горщика с теоретическими положениями современной химии.　

Ночь провели мы у костра. Было совершенно тепло. Вокруг зеленела трава. Какие-то непонятные цветы покрывали берег маленькой речушки. Мне вспомнились справедливые слова кызыл-арватцев: «Там будет солнце, трава и цветы».　

Весь следующий день мы истратили на осмотр многочисленных жил. Всюду те же широкие линии разлома, очевидно, происходившего уже в альпийскую эпоху, те же признаки прекрасных белых минералов барита и витерита, кое-где отдельные пятна красной киновари — сернистой ртути, реже бурые зернышки цинковой обманки.　

Мы ясно видели, что перед нами какие-то отдаленные ветви глубинных рудных масс, что где-то в глубине, вероятно на юге, должны лежать расплавленные очаги, горячее дыхание которых многочисленными потоками устремляется к земной поверхности.　

Вдоль по реке в теплую, почти жаркую погоду возвращались мы через отдельные кишлаки в Кара-Калу. Мы обгоняли по дороге длинные караваны верблюдов. Их плотные курджумы были заполнены витеритовой рудой. Тяжело ступали их мягкие ноги на еще влажную почву от весенних дождей, и весело звенел колокольчик на хвосте последнего верблюда, давая знать вожаку, что верблюды идут. Сплошной грандиозной стеной, покрытой снегами, стоят перед нами хребты Таджикистана.　

Мы едем на Харангон — знаменитое ущелье, где открыты в гранитах погреба с горным хрусталем. Нас окружает охрана. Крепкие лошади то и дело пересекают бурную реку, с трудом выбираясь на другой берег. Местами я схожу с коня и пробираюсь пешком по висящей по склону дорожке. Медленно и долго в нестерпимую жару поднимается в гору наш караван. Все бурнее и бурнее делается речка Харангон. Все реже становится растительность. Появляются одинокие деревья можжевельника. Свежий, холодный ветер говорит о том, что мы приближаемся к вечным снегам. По дороге нам встречается караван ишаков. Ишаки чем-то тяжело нагружены, но спокойно и уверенно несут свою ношу вниз. Мы спрашиваем проводников, что это везут они с бесплодных, казалось бы, вершин снежных хребтов?　

— Моржен, — отвечает мне один из них.　

Ответ не удовлетворяет меня, слово это мне непонятно. Но местный проводник очень скоро объясняет мне его смысл.　

— Моржен — значит мороженое. Они везут лед с глетчера в Сталинабад для изготовления мороженого.　

^{Дорога в ущелье Фандарьи.}

Мы продолжаем наш путь кверху и к вечеру уютно устраиваемся на камнях на ночевку. Как люблю я эти ночевки среди природы, на камнях, под деревом, около костра! Спишь, правда, плохо. Твердо и неудобно. Вечером жарко от