Пристойное поведение - Кэти Андрес

— Вон там, теть Лен. Там меня насиловали. Там меня резали. В той самой комнате. И ты хочешь, чтобы я тут осталась⁈ Серьезно⁈

Слова вырвались криком.

Я машинально повернула голову в сторону дверного проема и замерла. Воздух со свистом покинул легкие.

В дверях стоял Марк.

Телефон был опущен, пальцы намертво сжимали пластиковый корпус. Его лицо превратилось в маску, высеченную из серого гранита. Абсолютно каменное, страшное в своей неподвижности лицо. Только желваки на скулах ходили ходуном, выдавая ту первобытную, звериную ярость, которая прямо сейчас закипала в его крови.

Тетя Лена, проследив за моим взглядом, посмотрела на Марка. Она нервно сглотнула, кутаясь в свою вязаную кофту.

— Не знал? — вдруг тихо, с какой-то обреченной интонацией спросила тетя Лена.

Марк медленно перевел взгляд на нее.

— Не знал, что это произошло

здесь.

Женщина тяжело вздохнула, словно из нее разом выпустили весь воздух. Она горько хмыкнула, грузно опустилась на табуретку, дрожащей рукой потянулась к бутылке, налила себе полную рюмку и выпила залпом, даже не поморщившись.

— Продать я ее не смогла, — заговорила она, глядя в одну точку перед собой. — Город у нас маленький. Все всё знают, все шепчутся. А если приезжие какие сунутся — так добрые соседи мигом всё расскажут. Кому нужна квартира с такой историей? — она нервно провела ладонью по лицу. — Мой-то дом коллекторы забрали. За долги. Вот и пришлось сюда перебраться, остаться здесь жить. Больше некуда было.

Я слушала ее, и в груди расползалась ледяная пустота. Мне было жаль тетю Лену, правда жаль. Она стала заложницей чужих грехов и чужих долгов.

— После того, как я вступлю в наследство, перепишу эту квартиру на тебя. Делай с ней что хочешь. Живи, сдавай, продавай за бесценок. Это будет твое дело.

Я резко отвернулась, обрывая этот тяжелый разговор, и посмотрела на Марка.

— Ну что с отелем?

Марк моргнул, сбрасывая с себя оцепенение и отрывая тяжелый взгляд от коридора, ведущего в проклятую гостиную.

— Есть один номер. Я забронировал.

— Супер. Поехали.

— Тебе ее совсем не жаль?

Вопрос прилетел мне прямо в спину.

Я застыла. Медленно, словно преодолевая физическое сопротивление воздуха, обернулась.

— А как тебе может быть жаль ее после того, что она сделала?

Тетя Лена снова горько хмыкнула, опустив глаза на пустую рюмку, которую крутила в пальцах.

— Жизнь слишком коротка, Ань, чтобы тратить ее на обиды. Что бы она ни делала… она оставалась моей сестрой.

— Уверена: будь ты на ее месте, она бы не раздумывая тебя бросила. Вышвырнула бы и копейки ломаной не оставила. И ты сама прекрасно это знаешь, тетя Лена. Не обманывай себя.

— Знаю, — она тяжело вздохнула, опустив покрасневшие глаза на свои натруженные руки. — Но, как говорится, не уподобляйся тому, кто сделал тебе зло, иначе сама отравишься этой ненавистью. Нельзя на черноту отвечать чернотой, Аня. Она тебя изнутри сожрет.

Я резко поворачиваюсь к ней. Воздух в легких вспыхнул от едкой, душащей несправедливости.

— Не уподобляться⁈ Она обманула тебя! Оставила без копейки с маленьким больным ребенком на руках, когда тебе самой было не на что жить! Как ты можешь сейчас сидеть здесь и защищать ее⁈

Тетя Лена покачала головой. В ее взгляде не было ни злости, ни обиды — только бесконечная, вымученная годами глухая тоска.

— Ань, не трать жизнь на обиды и злость. Иногда нужно простить, чтобы просто отпустить и жить дальше. Твоя мать… да, она совершала страшные ошибки. Но она дала тебе жизнь, она дала тебе всё, что могла, и даже больше в те голодные годы. Не ее вина, что всё так страшно получилось.

— А чья⁈ — мой голос сорвался на крик — Чья, теть Лен⁈ Это она притащила его в дом! Это она с ним жила! Если бы не она, ничего бы этого со мной не случилось! Я бы не увезли ее с передозом, меня бы…

— Да! — вдруг громко, с неожиданной силой перебила меня тетя Лена. Она с грохотом поставила пустую рюмку на стол и вскинула на меня глаза, полные слез. — Да, она его притащила! Но вспомни, как вы жили до него, Аня! Вспомни!

Я замерла, тяжело дыша.

— Ты в первом классе в голодные обмороки падала! — с надрывом продолжила тетя. — Твоя мать на трех работах полы ледяной водой мыла, чтобы тебе лишний кусок хлеба купить, а зарплату тогда по полгода не платили. Она не сутенера в дом привела, Аня! Она привела мужика, который принес пакет продуктов и сказал, что теперь вы будете есть мясо!

Тетя Лена судорожно втянула воздух, вытирая мокрые щеки кухонным полотенцем.

— А когда поняла, что это за человек… было уже поздно. Он к тому времени уже посадил ее на иглу. Намертво. Знаешь почему? Чтобы она не лезла! Чтобы не задавала вопросов и не путалась под ногами. Она не выбирала между тобой и дозой, Аня. У нее просто отняли волю. Она стала пустой, сломанной оболочкой. Да, она не смогла тебя защитить, потому что была слабой. Но она не была чудовищем.

Слова тетки повисли в воздухе.

Я смотрела на ее заплаканное лицо, на дрожащие губы, ожидая, что внутри хоть что-то дрогнет. Что эта слезливая исповедь о «слабой, но любящей матери», оказавшейся заложницей обстоятельств, пробьет мою броню и заставит меня расплакаться вместе с ней.

Но внутри было абсолютно, звеняще пусто. Ни жалости. Ни сострадания.

Я вдруг рассмеялась.

Это был короткий, сухой и абсолютно ледяной смех, разрезавший душную тишину тесной кухни. Тетя Лена вздрогнула. Ее полные слез глаза расширились от непонимания и ужаса.

Мой смех оборвался так же резко, как и начался.

Вся эта надрывная драма, вся эта попытка оправдать невыносимое — всё это больше не имело надо мной никакой власти.

Мой фундамент давно держался на других опорах.

Я выпрямилась и посмотрела на тетку с кристальным, безжалостным спокойствием.

— Тебе деньги нужны?

Ее плечи поникли, она опустила покрасневшие глаза и медленно, отрицательно покачала головой.

— Не присылай больше. Матери нет, а дальше я как-нибудь сама.

В комнате повисла тяжелая пауза. Я молча взяла со стола свою сумку. Это был конец. Точка в самой уродливой главе моей жизни.

Тетя Лена неловко поднялась следом, нервно комкая в руках салфетку.

— Теть Лен, звони, если что-то будет нужно.

— Конечно, ты тоже.

Я развернулась и мы с Марком вышли из квартиры.

Марк

Четыре года назад…

Холод пробирал до костей.

Я стоял у подъезда