Пристойное поведение - Кэти Андрес

Она раздраженно поджала губы, сбросила еще раз. Но аппарат не унимался. Кто-то прорывался к ней с маниакальным упорством.

Аня извиняюще кивнула моим ребятам, взяла телефон, встала из-за стола и направилась к выходу из кабинета.

Я проводил ее взглядом. Она вышла в коридор, прикрыв за собой дверь.

Сквозь толстое стекло мне было прекрасно видно ее профиль. Я видел, как она смотрит на светящийся экран. Ее лицо было напряжено — она стояла, замерев, словно решаясь, стоит ли отвечать.

И вот она проводит пальцем по экрану. Прикладывает трубку к уху.

На ее губах появляется дежурная, вежливая улыбка. Губы шевелятся, произнося приветствие.

А через секунду…

Мое сердце пропустило глухой, тяжелый удар.

Улыбка исчезла. Она не просто сползла — она сломалась. Кожа Ани на моих глазах посерела, приобретая мертвенно-белый, пепельный оттенок. Глаза распахнулись в абсолютном, парализующем, нечеловеческом ужасе.

Ее плечи резко опустились.

Она пошатнулась. Медленно, словно из нее выкачали всю кровь, привалилась плечом к стене. Ее рука безвольно опустилась вдоль тела.

Я даже не помню, как оказался на ногах. Мое кресло с грохотом откатилось назад, ударившись о стеллаж. Инженеры испуганно обернулись, но я их не видел. Перед глазами была только она — медленно сползающая по стене.

Я подорвался к двери, преодолев расстояние за секунду. Рванул на себя тяжелую стеклянную створку.

— Ань? — я оказался рядом с ней прежде, чем она успела осесть на пол. — Аня, посмотри на меня.

Беру ее лицо в свои ладони. Кожа холодная. Она смотрит сквозь меня абсолютно пустым, стеклянным взглядом. В ее расширенных зрачках плещется бездна, а на глазах слезы.

Она судорожно, со свистом втягивает воздух, словно задыхаясь.

— Мама умерла.

«Мама умерла».

Эти два слова не взорвали мой мир. Они не обрушили потолок офиса и не заставили стекло панорамных окон разлететься вдребезги. Мир вообще никак не отреагировал. Где-то на заднем фоне всё так же гудели принтеры, кто-то смеялся у кофемашины.

Я стояла, вцепившись пальцами в пиджак Марка, дышала в его грудь и пыталась понять: что сейчас должен чувствовать нормальный человек?

Наверное, нормальные люди в такие моменты бьются в истерике. Кричат, рвут на себе волосы, отказываются верить. Оседают на пол, захлебываясь слезами отрицания и невыносимой, разрывающей сердце болью потери.

А я… я чувствовала только звенящую, оглушительную пустоту. Огромный вакуум, который образовался там, где годами пульсировал липкий, изматывающий страх за нее.

Марк не стал ничего спрашивать. Он просто сгреб меня в охапку, прижал к себе так крепко, словно боялся, что я рассыплюсь на части, и одним властным жестом отрезал нас от всего мира. Он всё понял. Понял без слов. Он молча увел меня из офиса, молча посадил в машину, молча отменил все свои и мои встречи.

И вот теперь я стою здесь. На продуваемом ледяным ветром кладбище своего маленького сибирского городка.

Я смотрю на темное дерево гроба, стоящего на краю сырой ямы, и пытаюсь заставить себя вспомнить. Вспомнить маму. Настоящую маму.

Но память выдает лишь битые, искаженные файлы.

Я не помню, какой она была до того, как наркотики превратили её в овощ. Пытаюсь вытащить из подсознания ее улыбку, звук ее нормального, трезвого голоса, блеск в глазах. Но ничего нет. Эта болезнь, эта химическая дрянь сожрала её так давно и так основательно, что стерла даже первоначальный исходник.

Вместо лица молодой красивой женщины я вижу только серую, впалую маску, испещренную морщинами, стеклянные глаза и синие губы.

Я не помню ласки.

В моей жизни никогда не было того, что показывают в семейных фильмах или о чем рассказывали мои одноклассники. Моя мама не пекла по утрам блинчики, не заплетала мне косички перед школой, не целовала на ночь и не гладила по голове, когда я болела.

В том понимании, в каком должна быть мать, ее просто не существовало.

Она была жесткой. Резкой. Колючей. Любой мой проступок, любая оплошность наказывались ремнем. И я получала им, хотя, если честно, довольно редко.

Не потому, что была идеальным ребенком. А потому, что я с раннего детства научилась главному правилу выживания: стань невидимой. Не отсвечивай.

Я видела, в каком состоянии она приходила домой. Я видела эту мертвую, свинцовую усталость на ее лице, ее трясущиеся руки и потухший взгляд. Я ходила на цыпочках, старалась учиться на одни пятерки, сама стирала свои вещи и готовила еду, лишь бы только не злить её. Лишь бы не стать лишним грузом на её и без того согнутых плечах.

Тогда я думала, что она просто много работает на какой-то тяжелой работе.

А теперь… теперь, когда я знаю правду. Когда знаю,

кем

именно она работала и через какую грязь проходила каждый день, чтобы принести в дом кусок хлеба…

Это был ее выбор.

Ее искалеченная, неправильная жизнь.

Кто я такая, чтобы осуждать её за это? Кто я такая, чтобы судить женщину, сломавшуюся под тяжестью обстоятельств и выбравшую самый страшный, самый разрушительный путь?

Я не имею права ее судить. Но всё равно это делаю.

Где-то глубоко внутри, под слоями рациональности, маленькая девочка Аня всё еще обижена на то, что мама выбрала дозу, а не её.

Но, парадокс в том, что именно она, эта сломанная, неласковая женщина, сделала меня той, кто я есть сейчас.

Она, пусть и недолго, но воспитывала меня сильной. Она вбивала в мою голову своими жесткими, циничными фразами простую истину: в этой жизни тебе никто ничего не принесет на блюдечке. Никто не придет спасать.

«Дерьмо случается, Анька, — говорил ее прокуренный голос в моей голове. — Умей держать удар. Плакать будешь потом, когда выживешь».

Она подготовила меня к этому миру лучше, чем любая любящая мать-наседка. И к такому финалу она тоже была готова. Она умирала долгие годы, медленно угасая на кровати в комнате у тети Лены. Ее душа покинула это тело задолго до того, как остановилось сердце.

И теперь… теперь она наконец-то может отдохнуть.

Больше не больно.

Больше не страшно.

Больше не нужно никуда бежать.

Тихий скрип веревок возвращает меня в реальность.

Двое угрюмых мужиков в телогрейках начинают медленно, методично опускать гроб в промерзлую сибирскую землю.

Я делаю глубокий, судорожный вдох. И выдыхаю.

Вместе с этим облачком белого пара на морозном воздухе из меня уходит последняя тяжесть.

Я отпускаю ее.

Ветер треплет мои волосы. Я обвожу взглядом присутствующих.

Справа от меня, уткнувшись в платок и тихонько всхлипывая, стоит тетя Лена — постаревшая, осунувшаяся, отдавшая