Тот, кто хотел меня уничтожить - Юлия Смирнова
Проекты НАСА увлекали его куда больше, чем всё остальное, — это мне было ясно. Вся романтика для него была там, а не рядом со мной. Я смотрела много видео, где Такуди давал интервью или представлял презентации по результатам НАСовских миссий; я видела, какими глазами он смотрел на свои малые спутники, и слышала, каким тёплым и глубоким делался его голос, когда он говорил о них.
И отдала бы всё, чтобы он хоть раз взглянул так на меня; обратился ко мне с такой теплотой.
Но жаловаться, капризничать, чего-то требовать я, конечно, не смела. И не только потому, что боялась лишиться даже того малого, что имела, — вовсе нет.
Просто я понимала, сколь значимы исследования и изобретения Такуди. Это была значимость планетарного масштаба; поэтому все мои девчоночьи грёзы меркли, казались на фоне этого сущей ерундой.
Я видела, как он устаёт… видела, что работает без выходных. Никогда никого ни о чём не просит, не перепоручает; всё старается делать сам. Такуди — это была целая лаборатория, а не один человек. Я даже придумала ей расшифровку, как аббревиатуре: ТАКУДИ — Талантливый, Архигениальный, Красивейший, Уникальный, Дивный Инженер.
Чем заслужила снисходительную улыбку Великого.
Однажды я удостоилась высочайшей похвалы, за которой последовало короткое счастье, после чего — обрушились самые страшные невзгоды, которые я и вообразить бы не смогла.
А если бы смогла — вряд ли пожелала бы жить.
Такуди перетрудился… всё-таки это была не лаборатория, а живой человеческий организм.
И, отправившись сдавать полугодовой отчёт с промежуточными итогами, куда должны были явиться и всё университетское начальство, и руководство департамента, и начальство из НАСА, Такуди…
…оставил флешку с презентацией дома.
По почте он никогда не отправлял себе презентации: её могли взломать, а разработки были секретными. Я узнала флешку по синему «хвостику»: вчера, ложась спать, я видела, что именно эта флешка оставалась вставленной в его ноутбук, когда он ещё работал остаток ночи.
И ноутбук, и флешка остались дома. Кошмар!!
Телефон Вассилиса был выключен; до презентации оставалось каких-нибудь пятнадцать минут — и даже если он рванёт сейчас за флешкой, он уже не успеет вернуться в Университет вовремя.
Разве что он вбежит в кабинет прямо сейчас. Тогда он успеет!
Но Такуди не вбежал.
Я представила, что он сейчас неторопливо и основательно, как всегда, раскладывает бумаги на столе; смотрит в свой портфель, а там…
… там — ничего.
Я проснулась гораздо позже него — ведь у меня был выходной; ещё бродила по дому в пижаме, когда обнаружила забытые ноутбук и флешку. Схватила их, срочно вызвала такси и как есть, в пижаме и босиком, выбежала на дорогу, — дом и участок вставали на сигнализацию автоматически, как только последний человек покидал территорию.
Такси не было; робот-автомат, когда я перезвонила, обещал, что «машина уже в пути, ваш водитель в семи минутах от вас».
Семь минут! Это слишком много. Недопустимо.
Такуди не успеет. Мероприятие провалится. Все серьёзные люди уже собрались...
К счастью, в ответ на мои горячие молитвы мимо проезжала такси — как раз по направлению к бульвару Сансет от нашей Сепульведы; я тормознула — и через пятнадцать минут вбежала в аудиторию.
К тому моменту Вассилис уже выглядел порядком растерянным. Да что там — на нём просто не было лица! Таким я его больше не видела — ни до, ни после. Успел обнаружить пропажу пять минут назад и сразу обратился к факультетскому начальству, пока гости из НАСА рассаживались; старики из департамента лишь испуганно разводили руками, беспомощно оборачиваясь на НАСовцев.
Я молча сунула ему в руки ноутбук с флешкой и как была, босиком и в пижаме, растрёпанная, неумытая после сна — выбежала из зала, сгорая от позора.
Тот мой «триумф» вряд ли кому-то забудется… Называется — пожертвовала своей честью ради науки.
Тем вечером Такуди позвонил мне и предложил остаться ночевать у него.
— Ты спасла сегодня всю исследовательскую группу, — сказал он. — А я — дурак. Предлагаю другую интерпретацию аббревиатуры для моей фамилии. Тупица, Абсолютный Кретин, Уникальный Дурак и Идиот. Так меня ещё никто не выручал. Прости, что пришлось бегать босиком по Лос-Анджелесу, едва проснувшись. Это было незабываемое зрелище… Только выскочила из постели — и сразу ко мне, в чём была! Приковала к себе всеобщее внимание и обеспечила двойной успех моей презентации.
— Не напоминай! — замахала я руками.
— Спасибо тебе.
Тем вечером он занимался со мной любовью раскрепощённо, чувственно и нежно, как человек, с плеч которого снят тяжкий груз. И мне почудилось, что дело не только в состоявшемся отчёте… в чём-то ещё. Как будто Такуди что-то для себя решил.
Я по-прежнему была не в курсе, что с ним происходит.
Той ночью, когда мы долго льнули друг к другу и сходили с ума в страстных любовных объятиях, Такуди вдруг очень тихо что-то сказал мне по-гречески — и сразу чертыхнулся.
Буквально два слова.
Совсем коротких. А может, слово было одно? Кажется, четыре слога. С ударением на последнее О. Это всё, что удалось достоверно расслышать.
Сказал — и сразу выругался. Ускорился — и нам обоим уже ничто не было важно; но когда я пришла в себя в его объятиях, мысли мои вновь обратились к сказанному Вассилисом.
Что могло звучать так коротко и ласково? Что могло быть сказано на чужом для меня языке едва слышно?
Мне казалось, что, стоит мне снова услышать это, — я узнаю заветное слово. Или фразу.
Замирая от волнения, я, едва осталась в спальне одна на несколько минут, включила автоматический переводчик и набрала запрос: «я тебя люблю по-гречески».
Фраза, которую озвучил робот, звучала как «сэ агапó».
Это было то, что сказал Вассилис.
И это было невозможно. Непредставимо. Аб-со-лют-но не-ре-аль-но.
Когда он вернулся в спальню с бутылкой воды и протянул мне стакан, больше всего в мире мне хотелось спросить его об этом.
Но он произнёс это по-гречески. И следом сразу выругался из-за собственной несдержанности.
Он не хотел это говорить… не хотел, чтобы я поняла; и у него просто сорвалось признание с уст. Так он почувствовал.
Но… если бы он хотел, чтобы я услышала, поняла, узнала, —