Тот, кто хотел меня уничтожить - Юлия Смирнова

— Ты что же, не против ребёнка?

— Мне совершенно безразлично, будут у меня дети или нет. В любом случае, если кому-то не посчастливилось бы родить от меня, я попросил бы эту идиотку дорастить ребёнка без моего участия до какого-нибудь вменяемого возраста. Скажем, лет до двух. И потом вполне мог бы заняться его образованием: брал бы его, например, в свою лабораторию, как часто делал отец, когда мама была занята. Чтобы не оставлять без присмотра.

— Ого. Твой папа тоже был геофизиком? — удивилась я.

— Будто не знаешь, — огрызнулся Такуди.

— Правда не знаю. Искала о тебе в интернете хоть что-то личное — но о семье там ничего, только твои исследования, — честно сказала я. — И что — ты часто бывал у отца на работе? Так и проявились твои способности?

Такуди помолчал. Затем резко ответил:

— Отец встревожился, увидев, что игрушки, которые он брал мне с собой, чтобы меня занять, быстро перестали меня интересовать. К восьми годам я прочёл все работы в его библиотеке по линейным и нелинейным системам дифференциальных уравнений, по прикладной геофизике и физике плазмы; по магнитной гидродинамике Солнечной системы и по космической физике. Я стал разбираться в кварках и лептонах, интегралах и рядах, в теории унитарной симметрии гораздо раньше, чем мои сверстники выучили таблицу умножения. Отец пришёл сперва в ужас, а потом — в восторг… Твердил, что таких, как я — один на миллиард, а я искренне удивлялся, чего же тут сложного. Он хотел бы сразу отдать меня в вуз — чуть ли не с детсадовского возраста. Но мама была категорически против — настаивала, чтобы у меня было обычное детство, чтобы я учился общаться с ровесниками, учился дружить.

— Научился? — участливо спросила я. Такуди усмехнулся:

— А ты как думаешь? Из школы меня быстро пришлось забрать — сплошные конфликты, выскочек никто не любит, да я ещё и задавался сильно, с недоумением каждый день наблюдая вокруг себя таких «идиотов», которые три плюс четыре с трудом складывают. Частично занимался дома с педагогами, где-то стал посещать университетские лекции… Помню, мама была в отчаянии. Мне запомнилось, как она сказала отцу: «Боюсь, ему придётся жить и общаться с деревьями, а не с людьми. Деревья хоть морду ему не начистят».

— Думаешь, она не ошиблась? — улыбнулась я.

— Отчасти. У меня был друг, с которым мне всегда было весело и интересно.

— Твой отец? — догадалась я.

— Именно. Мы оба любили составлять паззлы, решать головоломки; нам нравилась одна и та же музыка — рок-группа «Пикс Лакс», знаешь… Конечно, нет, — что ты вообще знаешь о Греции! — раздражённо посмотрел на меня Такуди. — В любом случае… мы могли с ним сесть на велосипеды и уехать далеко в горы. Там мы гуляли, обсуждали всё на свете — от физики до научной фантастики. Играли в баскетбол — он был моего роста, таким же высоким. Путешествовали с ним везде — от Афин до Патр, от Фессалоников до Халкидиков, и дальше, на Родос. Однажды он обнял меня, прижал к себе и сказал: «Я влюбился в твою мать бесконечно сильнее за то, что она подарила мне такой драгоценный подарок. Ты — просто невозможное счастье!»

— Хотела бы и я услышать от родителей нечто подобное хотя бы раз, — вполголоса заметила я. — Очень тебе завидую. У тебя есть память о той безусловной любви… Даже не представляю, каково это — чтобы родители тебя любили, и чтобы ты любил их. Мы с отцом на дух не переносим друг друга и практически никогда не общались.

— Ну да, конечно. Рассказывай, — криво ухмыльнулся Вассилис, притормозив свои сборы: он раскладывал бумаги, собираясь домой после рабочего дня, и жестом кивнул мне в сторону стоянки, повторяя приглашение.

— Тебе, наверное, трудно представить подобное, раз ты вырос в такой благополучной семье, — сообразила я. — Твои папа и мама ещё живы?

— Нет. Они давно умерли, — поднимаясь из-за стола, бросил Такуди. — Хватит воспоминаний. Ты всё равно не поймешь. Короче: если ты вдруг и впрямь забеременела, я его у тебя заберу.

— После того, как я его доращу для тебя до «вменяемого возраста»? — передразнила я. — Нет уж, забирай сразу: ведь очевидно, что ты не сможешь поменять бедолаге подгузник; надеюсь, он всё засрёт и зассыт в твоей чудо-лаборатории. Загадит все твои изобретения, все макеты чудо-установок. Отомстит за меня!

— Зря смеёшься, — помрачнел Такуди. — Такие дела здесь делаются на счёт раз. Ты — аспирантка-первокурсница, с трудом перебиваешься одна на стипендию, жилья нет, статуса нет — только учебная виза. У меня — гражданство Греции и США, собственный дом и миллионы долларов. Суд даже раздумывать не станет, кому отдать ребёнка.

Я похолодела. Вот, значит, он какой… Но, может быть, шутит?

Я решила пока оставить эту тему. Застенчиво пристала к нему с топонимами:

— Прочитала на сайте, что ты уже в шестнадцать лет окончил бакалавриат в самом крупном академическом учреждении на Балканах — Университете Аристотеля в Салониках.

— Да, верно. Кафедру физики факультета естественных наук. Раньше она называлась школой математики, физики и вычислительной техники. А что?

— Почему ты говоришь «Фессалоники»?

— Потому что только в твоём дурацком русском языке название города звучит как «Салоники».

— Неправда. Ещё в испанском, — посчитала своим долгом вставить я.

— Два придурочных языка, — проворчал Такуди; за разговорами мы уже отошли от кампуса на приличное расстояние — дозволенные сто метров; и он закурил.

Я видела, что ему неприятно говорить на эту тему, но продолжала осторожно расспрашивать:

— Если так любишь Грецию, почему же переехал из Сало… Фессалоников в Москву в магистратуру?

— Отец умер, — отрывисто пояснил Такуди. — Мать захотела перебраться поближе к родственникам. Они все у неё оставались в России. Учитывая, в каком она была состоянии после папиной смерти, я не отпустил её одну. Подал документы в МГУ, поступил и поехал с ней.

— То есть если бы не семейные обстоятельства…

— Я никогда не покинул бы родину.

— Тогда зачем же… зачем ты приехал в Лос-Анджелес, когда окончил МГУ? Почему не вернулся в Грецию?

— Догадайся.

— Ты говорил, у тебя умерли оба родителя. Значит… мамы тоже не стало? — робко предположила я.

— Да, мать ненадолго пережила отца. Горе её сломило, — тут он на мгновение глянул своими странными двухцветными глазами так страшно, словно винил меня в смерти родителей.

Да нет, что это я. Наверное, показалось.

— Значит, перед глазами у тебя была настоящая любовь. Ты вырос в любви, Вассилис… почему же теперь не веришь в любовь?

— Я приехал в США только потому, что после