Ашер - ДиДжей Криммер

Покалывание у переносицы требует внимания. Я сжимаю её пальцами и приказываю воспоминаниям — и следующей за ними боли — исчезнуть.

Но ничего не помогает.

После неведомых отрезков времени, когда мне удавалось заглушать звуки, запахи и само ощущение Мадлен Уиткомб, память о ней возвращается лавиной и начинает обретать ясные очертания.

Я не могу позволить этому воспоминанию оформиться до конца. Нельзя вновь делать её реальной в своём сознании: если позволю себе вспомнить, каково это — быть любимым ею, то брошу клинок и займу комнату рядом с Кейном. Я больше не смогу выполнять работу или вообще функционировать.

Позволить памяти о ней вновь расцвести — значит пробудить надежду, а надежда — роскошь, которой нет места в Ином Мире. Забытое чувство, брошенное в коробку, которая никому больше не интересна и не нужна.

Надежда — для живых.

Глава третья

В одну реку дважды

Мэдди

Блаженство

Очередной лунный оборот начинает путь по вечно тёмному небу — такой же, как бесчисленные до него.

Я просыпаюсь в маленьком коттедже, вижу бледно-жёлтые стены с белой отделкой и окно с кружевными занавесками, на которых никогда не собирается пыль. Температура неизменно идеальна: не нужны ни одеяло, ни ветерок. Всё здесь пребывает в расслабленной гармонии, которую я нахожу весьма приятной.

Не могу точно вспомнить, когда уснула, хотя в какой-то момент это наверняка произошло. В Блаженстве сон приходит легко, словно погружение в тёплую ванну после долгого дня. Сновидений нет — или, если они появляются, то растворяются сразу после пробуждения, оставляя лишь слабый след чего-то нежного.

Я встаю и надеваю приготовленную для меня одежду: простое нежно-голубое платье и удобные туфли. Странно — не помню, чтобы выбирала их, но, будь у меня выбор, взяла бы именно это.

За окном в небе застыл месяц, на этот раз серпом. Не могу определить, растёт он или убывает. Не знаю. Постоянство здешнего распорядка создаёт ощущение остановившегося времени. Или, точнее, я сознаю его ход, но у него нет отчётливой формы и границ. Оно расширяется и сжимается в ритме приёмов пищи, упражнений, уроков, занятий, отдыха и обновления. В мире без солнца, где лишь вечно меняющиеся фазы луны хоть как-то обозначают движение времени, всё постепенно начинает казаться одновременно тёмным и цикличным.

Но не в зловещем смысле. Здесь ничто не принимает неприятных форм.

Я выхожу из коттеджа и оглядываю улицу. В обе стороны тянется ряд одинаковых домиков, каждый окрашен в мягкие пастельные тона. У каждого одинаковый белый штакетник, тщательно ухоженный сад и симметрично висящие на окнах кружевные занавески.

Мимо калитки проходит женщина с маленькой белой собакой неопределённой породы. Она поднимает руку в знак приветствия; лицо светлое и радостное, как у всех душ, обитающих в этих стенах.

— Прекрасных вестей! — зовёт она голосом, в котором звучит особая лучезарность, пропитывающая здесь каждую встречу.

— Прекрасных вестей! — отвечаю я, тоже махнув рукой.

Каждый день она идёт по этой дорожке — по крайней мере, мне так кажется. Возможно, её зовут Элеонора, хотя с тем же успехом это может быть Эмма или Элизабет. Подробности на удивление часто от меня ускользают, но их отсутствие ничуть не уменьшает общее благополучие, которое приносит её присутствие. Она улыбается неизменно.

Я иду по мощёной дорожке, вьющейся через Блаженство. Камни под ногами гладкие, уложены ровно и мастерски отшлифованы, чтобы никто не мог оступиться.

По пути встречаю другие души. Джентльмен в кардигане насвистывает весёлый знакомый мотив, хотя по просьбе я не смогла бы его повторить. Двое детей вприпрыжку пробегают мимо, держась за руки; движения синхронны, словно они исполняли это бесчисленное множество раз. Пожилая пара идёт под руку с такой размеренной неизменностью, что по их шагам можно сверять часы.

Все улыбаются и здороваются.

— Прекрасных вестей!

— Чудесного луноворота!

— Как замечательно вас видеть!

Я отвечаю каждому тем же, ощущая мягкое тепло от приятных людей в приятном месте, занятых приятными делами. В предсказуемости есть уют, в одинаковости — безопасность.

Я продолжаю путь к Озеру Бесконечности — необычному водоёму, который посещаю каждый день после первой трапезы.

Когда мощёная дорожка плавно поворачивает, моему взгляду открывается озеро. Оно простирается во всех мыслимых направлениях, пока вода и небо не сливаются в бесконечное серебристо-голубое пространство. Поверхность неподвижна, на ней нет даже малейшей ряби или волны; она с точностью лучшего стекла, какое мне доводилось видеть, отражает луну, пастельные коттеджи и деревья с янтарным отливом.

С любой точки обзора вода кажется бесконечной. Но стоит подойти к берегу, как граница становится совершенно ясной. На противоположной стороне возникает та же иллюзия: при существующих пределах озеро будто продолжается бесконечно.

Разумеется, я понимаю, что это оптическая иллюзия. У озера есть границы, как и у всего сущего. И всё же с любого ракурса оно выглядит безграничным, и это особенно меня утешает. Мысль о том, что нечто может казаться вечным и при этом иметь точные пределы, отзывается какой-то глубинной истиной, которую я не способна выразить, но всё-таки чувствую.

Поразмыслив какое-то время над обманчивой безбрежностью озера, я продолжаю путь по брусчатке и вскоре нахожу одну из скамеек, расставленных через равные промежутки по всему пейзажу.

Скамейки безупречно одинаковы. Каждая состоит из ухоженных железных реек; расстояние между ними выверено и говорит о тщательном плане, а не естественном расположении. Я выбираю ту же скамью, что и всегда, сажусь — и тут же к ней слетаются птицы удивительного разнообразия, наполняя воздух хлопаньем крыльев и весёлым пением.

Малиновки, сиалии и зяблики — оперение яркое и безупречное, песни сладкие и мелодичные, словно сочинены ради совершенной гармонии. Они без тени страха или настороженности усаживаются рядом на скамью, на мои плечи и протянутые ладони.

Вскоре без шума и объяснений появляется разнообразный корм. Хлебные крошки лежат в искусно сплетённой корзинке. Орехи наполняют фарфоровое блюдце с нежными цветами. Семена рассыпаны по салфетке из мягчайшего полотна. Всё это словно возникает по волшебству — как здесь, в Блаженстве, часто и бывает.

— Здравствуйте, друзья, — шепчу я, позволяя зяблику с удивительным доверием перепрыгнуть с пальца на запястье. — Как приятно снова вас видеть.

Птицы отвечают щебетом и трелями, которые я воспринимаю как разговор, хотя не могу понять его тему. И всё же на каком-то