Ашер - ДиДжей Криммер

— На этот раз, — шепчу я ей на ухо, — мы кончим вместе. Не сдерживайся, Мэдди. Я держу тебя.

Она перестаёт сдерживаться. Её тело сжимается вокруг меня, спина выгибается, и она стонет моё имя.

Этого достаточно. Я вслед за ней срываюсь за грань, содрогаясь и наполняя её со стоном, идущим из самого центра души.

Долгое мгновение мы не двигаемся. Просто лежим, переплетённые и тяжело дышащие, её голова покоится у меня на груди. Я не знал, что можно чувствовать такое. Не знал, что хоть что-то может быть таким. Что бы я ни думал сберечь и чего бы ни ждал, теперь понимаю: это всегда должна была быть она. Только она.

— Мне нужно вернуться, — тихо говорит она, и грудь начинает стягивать узлом.

— Конечно. Сейчас принесу ткань. — Я подавляю разочарование, встаю и ищу, чем её обтереть, но ничего не нахожу.

— В моём кармане есть платок, — мягко подсказывает она.

Я беру её платье и достаю тонкий голубой платок. В уголке вышиты буквы MW; я провожу по ним большим пальцем. Вернувшись к ней, мягко отвожу её руку, потянувшуюся за платком.

— О таком прекрасном создании я хочу позаботиться сам, — твёрдо заявляю я.

Она заслуживает мужчину выше меня по положению, но куда больше она заслуживает избавления от эгоизма милорда.

Не торопясь очищая её, я внезапно ощущаю непреодолимое желание прижаться губами к её разгорячённой плоти. Она судорожно вдыхает, а мне приходится сдерживать почти звериное рычание.

Вот какова она на вкус?

Вот каковы на вкус мы вместе?

Мне нужно ещё.

Я роняю платок, обхватываю руками её сильные бёдра и проникаю в неё языком.

— Томми! — вскрикивает она. Я поднимаю взгляд и вижу, как её голова откидывается назад.

Мой язык движется от её входа к чувствительному бугорку, и когда я провожу по нему плоской стороной языка…

— Блядь!

Её грубое слово удивляет нас обоих, но я не останавливаюсь. Всё быстрее вылизываю чувствительную плоть. Её ноги дрожат у моих ушей, затем напрягаются, и она вновь кричит, в третий раз достигая вершины.

Я вылизываю её дочиста, затем поднимаюсь к её ошеломлённому лицу.

— Как, — тяжело дышит она, широко раскрыв глаза, — ты это сделал?

— Настоящий мужчина должен уметь заботиться о столь драгоценном даре, — благоговейно отвечаю я.

— Я люблю тебя, — шепчет она. — Помоги мне, я люблю тебя.

Я целую её волосы и глажу по спине.

— Я тоже тебя люблю. Так сильно, что мне страшно.

— Тогда не будем думать о завтрашнем дне. — Она поднимает голову и серьёзно смотрит на меня.

Я хочу возразить. Сказать, что одного дня никогда не будет достаточно, что я отдал бы всё за большее. Но не желаю тратить драгоценные остатки времени на слова.

Вместо этого я снова целую её — отчаянно, пытаясь вложить в единственный поцелуй все свои чувства. Пытаясь растянуть это мгновение навечно.

И заставляю себя забыть, что вечности у нас никогда не будет.

Мэдди тихо мурлычет, наши тела дышат в едином ритме. Лежать рядом с ней так естественно, так правильно.

Её золотистые волосы рассыпаются по моей коже.

— Это было…

— Преображающе, — рокочу я; звук вырывается из какой-то первобытной глубины внутри.

— Я хотела сказать «приятно».

У меня вырывается короткий хриплый смешок.

— Хорошо приготовленный стейк — это приятно. Игра в карты с друзьями — приятно. То, что мы только что сделали, навсегда меня изменило. Теперь существуют две мои версии: мужчина до этой ночи и мужчина после неё.

— Томми, ты слишком драматизируешь. — Она легко хлопает меня по груди и пытается подняться, чтобы одеться.

— Мэдди, я честен. — Я крепче обнимаю её, ещё не готовый лишиться этого. — Если бы можно было выбрать одно мгновение жизни и остаться в нём навечно, я выбрал бы это. Прямо сейчас. Ничего столь прекрасного прежде не случалось, и сомневаюсь, что хоть одно последующее мгновение этой жизни вновь будет таким чистым.

— Занятие любовью пробудило в тебе поэта, — поддразнивает Мэдди, играя волосками на моей груди. Её ладонь проходит по ключице и опускается к бицепсу, где натыкается на выступающую плоть с внешней стороны руки. Она бережно обводит шрам, безмолвно спрашивая взглядом.

— Шрам, — отвечаю я полуправдой.

— Откуда он?

Мэдди никогда не позволяла мне отделаться недосказанностью. Она всегда чувствует, когда я что-то скрываю.

— Я сам его сделал.

Она садится и рассматривает шрам в форме подковы на верхней части моей левой руки. Кожа зажила, став белёсой с розоватым оттенком; шрам растянут, вздут, блестит и выглядит сердитым.

— Зачем? — спрашивает она. — Зачем ты причинил себе такую боль?

— Если честно, из любопытства. Раз это годилось лошадям, за которыми я ухаживал, я решил, что подойдёт и мне. Хотел узнать, что они чувствуют.

— Было больно? — спрашивает она, широко распахнув глаза.

Я смеюсь над нелепостью вопроса.

— Конечно, любовь моя. Но мне понравилось.

— Ты находил удовлетворение в страдании?

— Да. Именно поэтому — из-за боли. Одна конкретная точка, делающая реальным то, что я чувствую, но не могу назвать. Источник для столь многого, что казалось беспричинным.

— Это ужасно печально, Томми.

— Почему печально? Это было мгновение связи, освобождения. Мне нравилась боль. Но ещё больше нравится, что она осталась. Каждый раз, когда я вижу, ощущаю или трогаю шрам, он напоминает мне.

— О чём именно?

— Что жизнь причиняет боль, но мне следует остаться. Не вопреки боли, а благодаря ей.

— Я бы гораздо больше хотела, чтобы ты испытывал удовольствие, Томми.

— С тобой испытываю. — Я наклоняюсь, провожу носом по её округлой щеке и нежно целую шею. — Удовольствие, — шепчу я, прихватывая зубами мочку уха. Затем накрываю своей ладонью её руку, всё ещё лежащую на шраме, и прижимаю наши руки к своей коже. — И боль.

В её глазах появляется понимание: удовольствие и боль не противоположности, а спутники. И то и другое доказывает, что ты жив. И то и другое по-своему необходимо и прекрасно.

— Ох, Томми, что же нам теперь делать?

Вопрос разрушает чары, и реальность снова обрушивается на нас. Мир за пределами этого мгновения всё ещё нас ждёт.

— Тише, дорогая Мэдди. Не будем сейчас себя этим мучить. Давай удержим это блаженство ещё на один вдох.

Иной Мир

В тот миг нам казалось, будто впереди вечность. Я верил в это всем существом.

Каким же наивным я был.

Воспоминание меркнет. Я снова в Ином Мире, смотрю на серебряную луну, а грудь сжимает призрачная хватка памяти о ней.

Наша любовь умерла, не успев по-настоящему пожить. Нет, это неправда. Не совсем.

Она продолжала цвести