Ашер - ДиДжей Криммер

А сегодня? Ничего. Одна тьма.

Ни в этом царстве, ни в мире смертных луна не исчезала с той ночи, когда я помог Ру совершить переход.

Мысль приходит без приглашения, таща за собой всю тяжесть той ночи.

Упрямство Ру, её страх, обретённая в конце концов храбрость. То, как она смотрела на меня на крыше — промокшая под дождём, умирающая, — до сих пор меня преследует. Сталь в серо-голубых глазах не выходит из головы. Всё сказанное нами и всё, что осталось невысказанным.

А теперь Ру нет. Она совершила переход и затерялась в каком-то уголке Иного Мира, куда её отправили Сестры-Ткачихи. Блаженство, Ничто… это выше моего уровня допуска. Знаю только, что она ушла. В Ином Мире никто не встречает тех, кто хранит частицу его смертного сердца. Таковы правила.

Кейн из-за этого сломлен. Именно поэтому я здесь.

Эти мысли поднимают на поверхность ещё глубже погребённые воспоминания.

Упрямство Мэдди, её стойкость перед нашими непреодолимыми препятствиями, и сила, с которой она вновь и вновь пыталась отвоевать место для нашей любви в мире, не желавшем нас принимать.

Её золотистые волосы, сияющие на солнце. То, как она вскидывала подбородок, бросая вызов. Маленькая складка между бровями, возникавшая перед тем, как она говорила что-то заведомо способное навлечь неприятности; голубые глаза тогда сверкали, округлые губы изгибались в дерзкой улыбке. Звук её смеха — звонкого, безудержного, совершенно бесстрашного, как и она сама.

«Я откажусь от всего ради жизни — любой жизни — с тобой».

Я замираю на полушаге, подавляя воспоминание. Не потому, что не хочу помнить. Напротив, я хотел бы заполнить все мгновения только теми украденными минутами с моей любовью. Но обстоятельства решили рассказать другую историю. Нашей любви так и не дали расправить крылья. А я не могу, как бы ни хотелось, похоронить себя под воспоминаниями о ней.

Вселенная решила, что «долго и счастливо» — это не для нас. Что таким мальчишкам, как я, нельзя оставить при себе таких девушек, как она. Было решено, что любовь слишком опасна, чтобы позволить ей жить.

И эту любовь убили. Убили нас. Меня сожгли заживо, а её заставили прожить жизнь с ним.

Я качаю головой и принуждаю себя идти дальше, похоронить прошлое и оставить его позади.

Не замечать. Хоронить глубже в памяти. Подавлять. Я делаю всё, чтобы прошлое оставалось там, где ему место. Теперь его не изменить, а в порядке Иного Мира нет места воспоминаниям о смертных днях. Здесь они опасны. Могут опьянить и поглотить. Заставить забыть о предназначении или своём месте в великой машине смерти. Утратив способность служить, мы становимся бесполезны для системы — и тогда от нас избавляются. Надлежащим образом.

Перед мысленным взором вспыхивают крики и рыдания душ, отправленных в Ничто на Дьявольски девиантном костюмированном балу Большого Ди. Я и раньше видел, как души уводили в Ничто. Видел, как они сгибались и ломались, прежде чем исчезнуть в бесконечной пустоте молчания и памяти — без выхода, передышки и конца.

Я вздрагиваю и снова иду, пытаясь избавить разум от этих мерзких мыслей.

Во всяком случае, пытаюсь.

Забавно, что нежелательные мысли не спрашивают разрешения войти. Эти негодяи просто являются, без приглашения маршируют внутрь и занимают место. Устраиваются поудобнее в пустотах, которые я пытаюсь заполнить уже бессчётное число лун.

Я пересекаю пустое пространство унылого ничто, служащее общим жильём для тех, кому поручено вести архивы Иного Мира.

Канцелярские помещения.

Название звучит почти достойно, будто здешние постояльцы могут выбирать мебель и отделку. На деле почти никто не выбирает Канцелярию. Некоторых привлекает возможность ни о чём не думать. Жнецы оказываются здесь, если облажались и потеряли клинок. Кейн — потому что сломался. Любовь к Ру стоила ему вечного предназначения. Но любовь способна заставить переосмыслить цель; у неё собственный компас. Правда, в Канцелярии нет истинного севера. Здесь вообще нет направления.

И вот он живёт здесь, брошенный в месте, которое умудряется пахнуть одновременно чрезмерной чистотой и кислятиной.

Я подхожу к комнате Кейна, неотличимой от любого другого жилища в этом здании. Будучи жнецами, мы обладаем личностью и умудряемся сохранять часть характера. Но здесь, в Канцелярии, обитателей Иного Мира сводят всего лишь к номеру. Я читаю цифры на двери: 0 9 0 9.

Пусть здесь он всего лишь номер, но для меня он по-прежнему Кейн Деверо.

Не постучав, я открываю дверь и вижу унылое однообразие комнаты. Все цвета — оттенки бежевого. Бежевые стены, пол и потолок. Бежевая кровать, на которой будто никогда не спали. У стены стоят крошечные стол и стул — каким-то образом другого оттенка бежевого.

Один взгляд на комнату душит меня.

Два предмета нарушают монотонность — два всплеска цвета и жизни, которые я тайком принёс Кейну: ожерелье Ру и её нелепые тапочки-кролики.

Но даже мой растрёпанный вид не идёт ни в какое сравнение с мужчиной передо мной.

Кейн сидит на стуле и смотрит в стену. Его обычно раздражающе безупречный облик пришёл в такое запустение, что я едва его узнаю. Тёмные волосы растрёпаны и падают на лицо вместо того, чтобы быть аккуратно убранными назад.

Форма остаётся прежней, но, когда любовь покидает душу, что-то меняется. Этого не спутать ни с чем.

Уж я-то знаю.

— Выглядишь как смерть.

Кейн почти улыбается.

— Действительно.

Я вхожу. Закрываю дверь.

— Ты не отмечался восемь дней.

— Мне больше незачем отмечаться.

— И ты перебрался в эту дыру.

— Когда ты в последний раз занимался собственными делами?

— Пару десятилетий назад. — Я скрещиваю руки. — Поговори со мной.

— О чём? — огрызается Кейн.

— О ней.

— Не надо.

— Ру…

— Не произноси её имя, — цедит он.

Я не вздрагиваю.

— Ру бы этого не хотела.

Он вскакивает, хватает меня за пальто и впечатвает в стену.

— Не тебе говорить, чего бы она хотела. Ты её не знал.

— Я знаю, как выглядит любовь, приятель. Когда она вырезана на чьих-то костях. Нельзя провести ещё одну вечность, пытаясь залатать разбитое сердце. Иначе окажешься на цепи с душами, которые отказываются забыть.

Предупреждение адресовано Кейну, но с тем же успехом может служить напоминанием мне: в моём нынешнем состоянии эти слова не менее весомы.

Потому что я уже на этой цепи больше века. Я отказываюсь забывать свою Мэдди. Не отпускаю её, цепляюсь за память как за единственное, что не даёт мне утонуть в коварных водах. Но в этом существовании именно память о ней может утянуть меня на дно.

— Тогда пусть так! — Он