Ашер - ДиДжей Криммер

Оглянувшись, я замечаю её книги. Они повсюду. На столах. Под столами. Стопками рядом с обогревателем. У одних сломаны корешки, другие безупречны — ведь любой настоящий книголюб подтвердит: существуют два разных увлечения, чтение книг и их коллекционирование. Я просматриваю названия в поисках тем и жанров, способных хоть немного рассказать об этой быстро угасающей душе. Разнообразие говорит о ненасытном уме, неутомимо поглощавшем истории. А что объединяет все эти пыльные страницы и беспорядочные стопки? Любовь. Ру обожает литературу. Ею пропитана вся комната.

Я замираю, заметив одну книгу: от знакомого шрифта внутри всё обрывается.

«Север и Юг» Элизабет Гаскелл.

Я уже видел это издание. Подхожу ближе, и меня поражает ещё более жуткая догадка.

Не может быть, — твержу я про себя, хотя рука уже неохотно тянется к книге.

Я не просто узнаю издание — я знаю именно этот экземпляр. Та же потёртая кожа. Те же помятые уголки, свидетельствующие о долгом пользовании. Те же страницы, всё ещё загнутые спустя бесчисленные годы. Я провожу пальцем по краю и раскрываю книгу на первом отмеченном отрывке.

— «Я знаю, вы меня презираете; позвольте сказать: это потому, что вы меня не понимаете», — читаю я вслух, вспоминая эти слова в её исполнении.

Мадлен.

Англия, 1861 год

Я вонзаю вилы в очередную охапку сена и подаю её нетерпеливо ожидающей лошади. — Ты сегодня славно потрудилась, девочка. Ешь.

Кобыла тихо ржёт; большие тёмные глаза полны доверия, когда она принимает сено с вил. Я сегодня тоже славно потрудился, но хотя бы об одном из нас позаботятся. Благодарность, слышная в её тихом ржании, немного успокаивает мои усталые мышцы.

Эта мысль снова и снова крутится в голове, пока я продолжаю выгребать дерьмо из стойл, а шум ливня снаружи служит умиротворяющей мелодией.

Насколько вообще можно умиротвориться в такой конюшне. Вонь обволакивает горло. Ладони покрыты волдырями и содраны в кровь рукоятью вил, спина болит от того, что я весь день сгибался над навозом.

Сегодня утром хозяйка дома позаботилась, чтобы я это усвоил.

— Конюх слишком много о себе возомнил, — заявила она достаточно громко, чтобы я услышал через кухонное окно. — Думает, будто стоит больше лошадей, за которыми ухаживает.

Она права. Я стою не больше лошадей. Я стою меньше.

Поэтому, услышав скрип двери конюшни и узнав последующий смешок, я чувствую, как живот стягивает узлом.

Только не она. Только не сейчас.

Мадлен выходит из-за угла — промокшая под дождём и улыбающаяся. Золотистые волосы прилипли к лицу, подол платья перепачкан грязью.

Моё сердце останавливается.

— Что ты здесь делаешь? — Я резко отвожу взгляд и снова поворачиваюсь к сену. Смотреть на неё нельзя. Посмотрю — и забуду своё место. — Тебе нельзя здесь находиться. Слуги тебя ищут.

— Ну же, Томми. — Её голос лёгок и насмешлив. Полная моя противоположность. — Удели подруге хотя бы несколько минут. К тому же я хочу погладить лошадей.

Подруга. Это слово режет, как ругательство.

— Я тебе не друг, Мэдди. И тебе нельзя оставаться со мной без компаньонки. Нам уже по пятнадцать. Люди станут судачить.

— Мы не одни. Мы среди животных. — Она широко разводит руки, хихикает и кружится на носке туфли.

Она так прекрасна и свободна, что захватывает дух.

— Ты знаешь, о чём я, — ворчу я, стараясь не замечать жара в щеках. — Просто уходи. — Поднимаю ладонь, не позволяя ей приблизиться. — Пожалуйста.

Она надувает губы так, что мне хочется совершить какую-нибудь глупость. — Пусть говорят. Какое мне дело до сплетен дураков?

Потому что она не дура. Она — всё, и даже не представляет, насколько опасно стоять здесь со мной.

— Если не тот человек увидит тебя без компаньонки в двусмысленном положении с конюхом, можешь попрощаться со всеми титулованными женихами.

— Можно подумать, мне есть дело до женихов, — фыркает она. — Какая женщина откажется от свободы и дружбы лишь потому, что кто-то может распустить сплетни?

— Просто уходи, Мэдди. Оставь меня. — Слова звучат резче, чем я хотел. Её лицо омрачается, свет в тёплых голубых глазах гаснет.

Я ненавижу себя за это.

— «Я знаю, вы меня презираете; позвольте сказать: это потому, что вы меня не понимаете».

Я резко смотрю на неё. — Что?

— Книга, которую я читаю. Элизабет Гаскелл, «Север и Юг». — Она снова улыбается, но теперь иначе, мягче. — Это один из моих любимых отрывков. Мне показалось, он здесь уместен.

Несколько мгновений я не могу ни пошевелиться, ни подумать. Она цитирует мне книги. Она видит меня. Не конюха. Меня.

Ох, Мэдди, как же ты ошибаешься. Ты единственный человек в этой жизни, кого я не ненавижу. Единственный человек, кроме отца, кто делает это существование терпимым. Единственный свет в мире, который был тёмным все недолгие годы, сколько я себя помню.

— Книги, — говорю я, отворачиваясь к сену и отчаянно занимая руки, пока не натворил глупостей. — На что мне книги, Мэдди? Я работаю. Только и всего.

Именно это я должен говорить, именно так должен думать мальчишка моего положения.

— Всегда нужно находить время, чтобы разобраться в чувствах собственного сердца, — отвечает она.

— Пожалуйста, уходи. Возвращайся к своей жизни. Мне нужно закончить работу. — Холод в моём голосе намеренный, необходимый.

Я вижу, как исчезает её улыбка, а затем она разворачивается и выходит из конюшни.

Дом Ру Чемберлен

— Как тебе удалось снова передать мне свой экземпляр, Мэдди? Ты всегда была самой умной девочкой, — шепчу я, втайне ожидая ответа.

Хлынувший поток давно утраченных воспоминаний захлёстывает меня. Разум и сердце поглощает сокрушительная сила всего пережитого. Наша страсть. Наша мощь.

Аш и Мэдди.

Навсегда.

Но ничто не длится вечно, правда?

Только боль.

Всегда только боль.

Лишь она не кончается, не исчезает, остаётся.

Пальцы дрожат, когда я глажу буквы, словно в каждой чернильной точке заключён океан воспоминаний. Непрошеная — и, как мне казалось, невозможная — слеза срывается со щеки, падает на страницу и размывает слова.

Меня захлёстывают видения старой каменной тюрьмы, её смрад и калечащее чувство сожаления. Я захлопываю книгу в тщетной попытке отгородиться от прошлого.

Дым и крики эхом звучат внутри, а то единственное, чего я не могу вспомнить, продолжает преследовать меня. Последние слова Мадлен.

Англия, 1869 год

— Особая доставка.

Мягкий баритон отражается от каменных тюремных стен, действуя мне на нервы.

К моей камере приближается Алистер Салливан; изысканный дорогой наряд не способен скрыть