Те, кого не существует - Элль Рид
Врачи так и не выяснили точную причину этой травмы, из-за которой мне наложили швы, но, по их мнению, все зажило нормально и это было одно из самых незначительных моих повреждений. Они не знали, что делать, когда я жаловалась на постоянную боль, и списывали ее на последствия травмы. В конце концов я сделала вид, что больше ничего не болит, потому что они все равно не собирались ничего предпринимать.
Через некоторое время боль стихает, и я снова ложусь. Поворачиваюсь на бок, прижимаю больное запястье к груди, обхватив руками. Из глаз начинают катиться слезы, хотя я изо всех сил стараюсь их сдержать. Образы из сна, который меня разбудил, снова оживают перед глазами.
Не знаю, почему называю это сном, если на самом деле это настоящий кошмар.
Я пытаюсь оттолкнуть видения, заставляя себя думать только о дыхании. Это не помогает. Стоит мне снова погрузиться в забытье, как они возвращаются с новой силой.
Мы мчимся по шоссе. Несколько часов назад я закончила третий, предпоследний год в Университете Бэй и теперь оставляю город Фроан позади, чтобы провести время дома.
За рулем папа. Он проделал четырехчасовой путь, чтобы приехать за мной. Мы во все горло подпеваем нашей любимой песне для дорожных поездок. Ни у кого из нас нет особого музыкального таланта, но это уже стало чем-то вроде традиции. Каждый раз, когда мы проезжаем городской указатель, включаем ее.
На улице уже темно, но жара и духота никуда не делись — лето окончательно вступило в свои права. Папа предпочитает кондиционеру воздух из открытых окон, поэтому ветер треплет волосы и уносит наши голоса в ночь.
Несмотря на все мои попытки собрать волосы в хвост, рыжие пряди хлещут вокруг головы, словно языки пламени. Еще не поздно, но дорога почти пуста. Мы решили поужинать в городе, чтобы переждать поток машин. Не то чтобы западная дорога через остров когда-либо была особенно загруженной, но рабочий день уже закончился, и мы спокойно едем дальше, не встречая препятствий.
Преодолев горный перевал на выезде из залива Фроан, мы выезжаем на прямой участок дороги. Папа поворачивается ко мне и спрашивает, хочу ли я чем-нибудь заняться летом и что хотела бы получить на свой приближающийся двадцать второй день рождения. Некоторое время мы обсуждаем разные планы, когда вдруг через лобовое стекло одновременно что-то замечаем. Время словно замедляется.
Прямо посреди дороги стоит человек — черный силуэт на фоне фар. Папа тормозит, но этого недостаточно: мы вот-вот собьем его. Зрение расплывается, но я чувствую все до последней детали — как машину заносит, удар, переворот, всплеск ужаса и адреналина, когда меня швыряет из стороны в сторону. Я пытаюсь удержаться, упираясь руками в крышу. Меня накрывает волной тошноты, когда машина наконец останавливается.
Я чувствую запах крови. На лице и ноге мокро — оттуда ли кровь? Желудок сводит. Глаза по-прежнему крепко зажмурены, а в голове гудит так, будто череп вот-вот расколется. Блядь, как же больно.
А потом запястье пронзает резкая боль, и из моего горла вырывается крик.
Я просыпаюсь во второй раз за эту ночь и решаю, что с меня хватит. Больше я не усну. Я снова восстанавливаю дыхание, включаю лампу у кровати и поднимаю с пола роман. Начинаю читать, погружаясь в другой мир, чтобы не думать о воспоминании, которое превращается в кошмар, — о той ночи, когда я потеряла отца. Как только наступает рассвет, я встаю, надеваю спортивную одежду и отправляюсь в спортзал, чтобы выполнить комплекс упражнений из физиотерапии.
ГЛАВА 3
ТАЙ
Всё это бессмысленно. Я наблюдаю за ней уже несколько недель, и она не проявила ровным счётом никаких признаков того, что яд хоть как-то на неё подействовал. И, если честно, это даже облегчение. Если бы она обратилась, всё стало бы чертовски опасно, и мне пришлось бы добавить похищение к своему привычному набору занятий — наряду со слежкой. А сейчас продолжать наблюдать за ней дольше уже кажется бессмысленным. Но мне велели — я и выполняю, каждый день хотя бы ненадолго присматривая за ней.
Сейчас я сижу в библиотеке, в нескольких столах от неё, в зоне для занятий. Здесь полно народу, так что она меня не заметит. Она усердно читает, время от времени делая заметки в компьютере. Выглядит как самая обычная студентка.
Адисиус отказывается верить, что его эксперимент провалился, и по-прежнему не желает объяснять, почему выбрал именно эту женщину и как долго собирается заставлять меня вот так за ней следить.
Если вы ещё не поняли, меня эта затея совершенно не интересует. Но чем дольше всё это продолжается, тем сильнее я не могу отделаться от вопроса: почему он вообще думает, что у него получится? Первые трое умерли в течение нескольких часов, а эта выжила. Но обратить женщину таким способом ещё ни разу не удавалось.
Мужчин нашего вида можно было обратить независимо от происхождения. Они могли быть на сто процентов людьми, на сто процентов фэйри, оборотнями или смесью всех трёх видов, и для обращения требовался всего один укус, отравленный ядом. С женщинами всё было иначе: они должны были родиться с ДНК обоих родителей — на момент зачатия у обоих должны были быть клыки. Когда девочки достигали совершеннолетия, их всё равно приходилось заражать, но происхождение имело значение. Если женщина была человеком или принадлежала к другому виду, наш яд, похоже, на неё просто не действовал. Почему всё устроено именно так, я не знал. Возможно, наука уже достаточно развилась, чтобы это выяснить, но никто не станет проводить подобные исследования. В конце концов, нас больше не существует.
Неужели Адисиус настолько отчаянно нуждается в паре? Война практически уничтожила нашу популяцию самок, а до неё их и без того было в десять раз меньше, чем самцов, — из-за того, насколько легко создавались мы. Немногие оставшиеся уже состояли в парах, и их стаи яростно охраняли их. И, насколько мне известно, за четыре десятилетия после окончания войны не родилось ни одного ребёнка — тем более девочки.
Правда, несколько лет я был слишком обдолбанным или слишком пьяным, чтобы обращать внимание на подобные вещи, но такие новости разлетелись