Те, кого не существует - Элль Рид

Почти каждый дом на этой улице заполнен студентами, поэтому вокруг полно людей, спешащих позавтракать или попасть на первую пару.

Кожа начинает покалывать — мои опасения сбываются. До меня доносятся шепотки любопытных студентов: «Она вернулась», «Это ведь та самая девушка после аварии?», «Эй, это же она! Только выглядит совсем иначе». В сущности, ничего страшного они не говорят, но от внимания я тут же натягиваю капюшон. Шепот давит на меня со всех сторон, словно прожекторы. Я держусь поближе к Клэр, которая идет на шаг впереди нас с Бри.

— Буду рада, когда эти сплетни наконец прекратятся. Ненавижу слышать, как они говорят обо мне так, будто меня здесь вообще нет, — тихо говорю я, когда мы доходим до конца улицы.

— Я вообще никого не слышу, — отвечает Клэр, когда мы сворачиваем на вымощенную булыжником дорожку к студенческой столовой. У нас давно появилась традиция баловать себя покупным завтраком в первый день недели.

Будучи полностью человеком, Клэр не обладает таким же острым слухом, как я.

Повезло же ей.

— Прости, милая, — добавляет Бри, обнимая меня за плечи. — Уверена, через пару дней все утихнет.

Она слегка улыбается. Я знаю, что она тоже все слышит: Бри почти чистокровная фэйри, и ее аккуратно заостренные уши улавливают гораздо больше, чем мои.

Не выдержав шума и суеты столовой, я беру кофе с собой и направляюсь к выходу.

Мои соседки по дому заказали еду, поэтому присоединяются ко мне лишь несколько минут спустя, когда получают свои заказы. Я стою на тротуаре, прислонившись к стене здания чуть дальше от выхода, опустив глаза и позволяя волосам упасть вперед, скрывая лицо от любопытных взглядов.

Вдох, выдох. Я справлюсь.

— Не будешь есть? — Бри приподнимает бровь, присоединяясь ко мне и погружая ложку в овсянку, которую взяла с собой.

То, что я пропускаю завтрак, было почти немыслимо — раньше я всегда настаивала на том, что утром нужно обязательно поесть.

— Не хочу. Нервы, — объясняю я.

Это правда: я нервничаю. Но раньше даже волнение не мешало мне уплетать на завтрак бублик с начинкой. А настоящая причина в том, что теперь я почти никогда не чувствую голода. Просто не хочу их тревожить.

После аварии я заметила, что еда мне больше не нравится. В основном я ем, когда понимаю, что действительно должна, но пища перестала приносить удовольствие. Наверное, горе проявляется по-разному. Я уверена, что скоро все пройдет. По крайней мере, именно это я постоянно себе повторяю.

— Все будет хорошо. Увидишься с преподавателями, узнаешь, как наверстать пропущенное, и, зная тебя, к зимним каникулам уже будешь впереди всей программы, — пытается успокоить меня Клэр, присоединяясь к нам, и мы направляемся к лекционным корпусам.

Бри быстро обнимает нас обеих и убегает в студию: ее утро обычно занято различными танцевальными репетициями.

У нас с Клэр несколько общих предметов, в том числе сегодняшняя история архитектуры, поэтому мы заходим в аудиторию и садимся ближе к задним рядам.

Из-за того, что восстановление заняло так много времени, семестр уже шел четвертую неделю. Мне пришлось буквально умолять университет разрешить мне начать учебу сейчас, а не отложить возвращение еще на семестр. Мне объясняли, что даже несколько пропущенных недель на последнем курсе поставят меня в слишком невыгодное положение.

Я знала: если сейчас не вернусь, то окончательно увязну в жалости к себе. Мне нужно было вернуться к нормальной жизни, какой бы ни стала эта новая нормальность. К счастью, отличные оценки и усердие, которые я демонстрировала все предыдущие годы, убедили университет позволить мне наверстать программу, а не ждать еще один семестр.

Преподаватель входит в аудиторию снизу и поднимается к кафедре, чтобы начать занятие. Я устраиваюсь поудобнее, отсекая все вокруг и сосредотачиваясь только на обсуждаемой теме.

Так я и переживаю несколько лекций и семинаров, стоящих сегодня в расписании. Делаю записи, молчу, а после занятий остаюсь, чтобы забрать задания, которые пропустила. Некоторые преподаватели поддерживают меня, другие говорят, что я совершила ошибку, вернувшись. Но у всех в глазах это невыносимое сочувствие, которое я так ненавижу.

Переходить с одной пары на другую оказалось не так тяжело, как я представляла, и это радовало. Несколько человек меня узнали, до меня донеслось несколько обрывков сплетен с моим именем, но я просто вставила наушники и сделала музыку погромче. Несколько студентов, которых я смутно помнила по прошлым семестрам, разговаривали со мной так, будто я не была хрупкой, недавно осиротевшей девушкой, и за это я была им невероятно благодарна.

Спустя несколько часов, уставшая и совершенно вымотанная, я наконец открываю дверь своей комнаты и падаю на кровать, даже не снимая сумку с плеча. По крайней мере, теперь у меня есть чем заняться: задания, книги, эссе. Я была уверена, что это поможет мне держаться.

Лежа на спине, я тру лицо ладонями. Я пережила этот день.

Несколько минут просто позволяю мыслям раствориться, прежде чем пошевелиться. Когда начинает сгущаться темнота, я заставляю себя сесть. Перебираюсь по кровати, устраиваюсь поудобнее, скрестив ноги, и вытряхиваю все из сумки.

Я начинаю составлять расписание, занося в него все дела, которые отметила сегодня на занятиях. Если мне удастся организовать четкий график, которого я смогу придерживаться, я снова почувствую, что хоть немного контролирую свою жизнь. Именно это мне и нужно.

Я резко вскакиваю, судорожно притягиваю к себе одеяло и смотрю в кромешную темноту.

Вдох. Выдох.

Я повторяю эти слова, растягивая их, чтобы замедлить дыхание, которое уже почти срывается в гипервентиляцию.

Пот струится по спине, а левое запястье пронзает такая сильная боль, что я роняю одеяло и хватаюсь за него правой рукой. Опускаю взгляд на шрам и массирую неровную линию в форме полумесяца, которая тянется от основания ладони, огибая и пересекая вены запястья.

Когда я пришла в себя в больнице, он пульсировал от боли, и с тех пор со мной несколько раз случалось нечто подобное. Сегодня ночью особенно сильно. Новая волна жгучей боли простреливает руку, и мне приходится до крови впиться зубами в нижнюю губу, чтобы не издать ни звука.