Предначертанная тыквенному принцу - Ребекка Л. Гарсия

Он прав. Даже практично рассуждает. Проклятье.

— Ладно, но укрываешься своим одеялом.

— Уже беру, — говорит он, а я забираюсь в кровать, стараясь не застонать, когда опускаюсь на мягкий матрас. По сравнению с диваном это настоящий рай.

Тишину заполняет потрескивание огня, когда он гасит масляную лампу.

— Элль? — голос Рубена тихо звучит в темноте.

— М-м?

— Спасибо, что не махнула на меня рукой, — после паузы он шепчет: — Мне жаль твоего отца.

Я с трудом сглатываю комок, подступивший к горлу.

— Не надо, — прошу я шёпотом, но он продолжает:

— Если честно, я действительно его не помню. Та ночь была… хаосом. Все кричали, — объясняет он, пока мои веки тяжелеют.

— Сейчас не время.

— Мне нужно объяснить, — бормочет принц. — В ту ночь, когда я увидел дядю, я мог думать только о том вечере, когда он пытался убить нас всех. Мне было всего семь, и я прятался в своей комнате, когда родители слегли от яда, а дегустаторы умерли. Я отказался есть свою еду, что, как оказалось, было к лучшему. Мне не нравилась рыба, — поясняет он и переворачивается на спину.

В голове возникают образы маленького Рубена, перепуганного и наблюдающего, как его семье становится плохо. По телу пробегает дрожь, пробирая меня до костей.

Брови приподнимаются и сходятся, образуя складку между ними, а от его следующих слов я тихо ахаю.

— Моя младшая сестра кашляла кровью в соседней комнате, когда Сормэн пришёл посмотреть. Иногда, когда я закрываю глаза, всё, что я вижу, — его начищенные до блеска туфли, забрызганные кровью, когда он пришёл искать меня. Хотелось бы сказать, что это был единственный раз, когда он почти добился своего, но это не так. Моя семья всю жизнь оглядывалась через плечо, а потом, когда я увидел его на фестивале, ярость взяла верх, и единственное, о чём я мог думать, — что покончу с этим тираном раз и навсегда. Я не подумал ни о безопасности твоего отца, ни о последствиях того, что нарушил протокол, — признаётся он, и моё сердце едва не останавливается.

Я так долго верила, что он напал на Сормэна из высокомерия, просто чтобы покрасоваться, что даже не допускала мысли о другой причине. Чувство вины гложет меня изнутри, когда я вспоминаю заключённые мной сделки и всё, что натворила. Когда принц смотрит на меня, по его лицу скользит тень, а я, трусиха, отвожу взгляд.

— После этого, — продолжает он тихо, — когда я понял, что натворил, какую бойню устроил, я словно оцепенел. Я не знал, что делать и как всё исправить, поэтому в точности следовал указаниям советников. Улыбаться и махать рукой. Показать всем, что королевская семья безупречна. Я понимал, что это неправильно, но в голове было пусто, я не мог связно мыслить. Я просто пытался перестать дрожать. Весь мир считает меня бесстрашным искателем приключений, который отправляется на опасные задания, но на самом деле Сормэн меня пугает.

Я меняю положение на кровати, вспоминая множество ужасающих историй, которые слышала о Сормэне и его нападениях. Раньше это были просто слова, истории, которые снова и снова перепечатывали в газетах, когда не хватало новостей. Они ничего для меня не значили. Сормэн-Отравитель. Сормэн Злой. Человек, который бесчисленное количество раз пытался убить своего брата и его семью. Эти истории менялись, обрастали подробностями и превращались в народные легенды, которыми людей предупреждали об опасностях магии. В каком-то смысле они стали мифами, а не рассказами о событиях, произошедших на самом деле. Но теперь, когда я слышу всё это от самого Рубена, из уст человека, пережившего это лично, ненависть, которую я так долго носила в себе, начинает понемногу разрушаться.

— Я читала эти истории, — выдыхаю едва слышно. — Некоторые, во всяком случае, но никогда по-настоящему не задумывалась, каково было тебе. Если честно, я думала, ты напал на своего дядю из какой-то бравады.

— Правда? — спрашивает он и качает головой. — Нет… я бы так не поступил. Не когда под угрозой жизни людей. Знаешь, я помню, что ты там была. Всё произошло сразу после того, как Сормэн разложил тебе карты. Когда всё закончилось, я спрашивал о тебе. Узнавал у своих людей, не погибла ли какая-нибудь Элль. Они сказали, что нет, что погибли только мои стражники, но это я и так уже знал. Я видел, как они падали, как гасли их глаза.

Он садится, а я поворачиваюсь на бок и смотрю на него.

Его глаза скрыты в тенях тусклого света от догорающего камина, пальцы сжимают голову, пока он продолжает тихо говорить:

— Я должен был что-то сделать: лично поблагодарить семьи, почтить погибших, сходить на похороны, но советники моего отца сказали, что лучше быстро двигаться дальше. Не зацикливаться на трагедии, и я их послушал, хотя уже был достаточно взрослым, чтобы понимать лучше. Чтобы прислушаться к собственным инстинктам. Вместо этого я выступал на той церемонии после всего случившегося.

Я смотрю на сломленного мужчину, ссутулившегося передо мной, который с каждой минутой всё меньше похож на принца. Сейчас он выглядит просто раненым, и часть меня думает о том, чтобы его утешить, но сердце не позволяет.

— Я помню ту церемонию, — бормочу я. — В тот день ты отдал мою пекарню.

— Что? — его лицо искажается, и на мгновение я почти верю, что ему действительно жаль. — Расскажи, что произошло.

— После смерти папы, — меняю положение на кровати и скрещиваю ноги. — Марго, моя мачеха, пошла к королю и заявила, что осталась без средств, что у моего отца были долги, хотя это было ложью. Она сказала, что ей нужно заботиться о двух собственных дочерях и что она никак не сможет одновременно управлять пекарней и воспитывать падчерицу. Она подняла шум и пригрозила обратиться в газеты. Тогда твои советники предложили ей сделку.

— Какую сделку?

— Они отдадут ей право собственности на пекарню, а она будет молчать обо всём случившемся, хотя существовало завещание, в котором говорилось, что в мой двадцать первый день рождения пекарня должна перейти ко мне. Мама и папа всегда хотели, чтобы она досталась мне, — я останавливаюсь, чтобы глубоко вдохнуть, и сдерживаю слёзы, сильнее сжимая пальцами грубую ткань одеяла у губ. — Тогда мне было девятнадцать, и Марго сказала, что я