Предначертанная тыквенному принцу - Ребекка Л. Гарсия

Рубен осваивает искусство варить кашу на медленном огне и даже готовит порцию яичницы-болтуньи, которая на вкус совсем не ужасна. Каждый день после обеда он играет на пианино до самого вечера, и музыка привлекает путешественников с дороги, заполняя обеденный зал гостями, которые неизменно заказывают ещё по напитку, чтобы послушать, как он время от времени поёт, и это незаметно становится моей любимой частью дня. К утру накануне ярмарки у нас уже складывается привычный распорядок, с которым я пока не готова расставаться.

— Дела идут в гору, — с ухмылкой говорит Бунка, прерывая уборку стойки, когда на рассвете мы проходим через пустой обеденный зал. — Вот бы всё так и осталось после ярмарки. Хотя, может, благодаря твоей игре и вкусной выпечке так и будет.

— Вы слишком добры, — бормочу, чувствуя, как щёки заливает румянец.

— Она изысканная, — говорит Рубен, следуя за мной на кухню.

Запах подгоревшего сахара и карамели щекочет мне нос.

— Вы рано, — замечает Тхок, вытаскивая из печей буханки хлеба и ставя их рядом с решётками, на которых лежат пироги и медовые кексы, готовые к украшению на столешнице. — Ма сказала, сегодня вы можете поспать подольше. Нам нужно, чтобы вы работали весь обед.

— Знаю, — говорю я, разглядывая слоёную выпечку и вдыхая рассыпчатый маслянистый аромат. — Но сейчас идеальное время собирать цветы.

— Погоди, поэтому ты разбудила нас так рано? Чтобы собирать цветы? — Рубен принимает от Гронка миску каши и прислоняется к столешнице с миской и ложкой в руках.

— Что, для украшения пирожных? — Тхок вытирает руки кухонным полотенцем, прежде чем заняться глазурью.

— Они для выпечки, верно, Ана? — Гронк отворачивается от очага и стряхивает муку с рук.

— Именно, — подтверждаю я, на мгновение забыв о своём вымышленном имени, и наблюдаю, как он раскладывает профитроли точно так же, как раньше делал Агор. Вчера я рассказывала ему о разных экстрактах и видах сахара и о том, как они могут едва заметно менять вкус. — Цветы Нитинвэйла придают восхитительную кислинку.

Тхок улыбается, наклоняется ближе и шепчет:

— Ма с па в таком восторге. Всё, что ты испекла, было потрясающим, Ана. Ма сказала, это самая вкусная еда, которую она когда-либо пробовала.

В груди разливается жар.

— Ну, не самая лучшая, но…

— Самая лучшая. Я так постановил, — вмешивается Рубен, вставая позади меня. Он наклоняется к моему уху и шепчет: — С королевской печатью одобрения.

Я отмахиваюсь от него, когда по позвоночнику пробегает приятная дрожь, главным образом потому, что пока не готова обсуждать это сама с собой.

— Да, ну… — отвечаю, краснея, — спасибо, — беру плетёную корзину и направляюсь к задней двери. — Нам пора идти.

— Мне тоже нужна корзина? — спрашивает Рубен, плетясь следом, его волосы всё ещё растрёпаны после того, как он всю ночь ворочался. Спать рядом с ним всё равно что рядом с торнадо.

— Да. Нам нужно несколько пучков. Я ещё хочу сделать лавандовый сахар. Может, найдём бузину, но цветы Нитинвэйла нужны обязательно.

Оказавшись на улице, я не могу сдержать улыбку, вдыхая аромат медвяной росы и пыльцы. Мы неспешно идём по узкой тропинке, и я на мгновение останавливаюсь, чтобы всё вокруг рассмотреть. Несмотря на то что мы здесь уже пару недель, я почти не бывала на улице, разве что когда разносила эль к скамейкам в саду.

Рубен открывает скрипучую деревянную калитку и придерживает её для меня, корзина свисает с его руки.

— Здесь приятно, — говорит он и на мгновение закрывает глаза.

И правда. В воздухе уже чувствуется осенняя прохлада, хотя летнее тепло ещё не ушло. Я иду по усыпанной листьями земле к дубам и густым зарослям, щурясь, когда солнечные лучи пронзают огненную листву. Осторожно переступаю через покрытые мхом камни, сапоги утопают в клевере, пока я направляюсь к лугу, на который указала Бунка.

На кустах висят дикие ягоды ежевики, а с ветвей падают жёлуди, мягко шлёпаясь в высокую траву. Мы пробираемся сквозь папоротники до колен и останавливаемся лишь тогда, когда впереди открывается луг. Я никогда не видела ничего настолько захватывающего дух, но ведь я никогда раньше и не выбиралась за пределы города.

Полевые цветы устилают землю до самых деревьев, лаванда покачивается на ветру, а кремовые гроздья бузины свисают над деревянными оградами.

Я указываю на стебли припылённо-фиолетового оттенка, вокруг которых стоит негромкое гудение занятых шмелей.

— Это лаванда. Срезай те, где бутоны в основном раскрылись, примерно на треть.

— Веришь или нет, — говорит он, проходя вперёд и опускаясь на колени, — я и раньше видел лаванду. Я не настолько оторван от мира.

Бросаю на него взгляд, а он смеётся, складывая фиолетовые стебли в корзину.

— Ну, может, и немного, но я путешествовал по королевству. И по другим тоже.

Я совсем забыла обо всех дипломатических миссиях, в которые он ездил. После каждого возвращения принца газеты на всех прилавках пестрели статьями о его путешествиях. Втайне я всегда завидовала тому, что у него была такая возможность, и считала ужасно несправедливым, что сама годами торчала на одном месте.

Теперь, когда мы молча работаем под солнцем, согревающим мои плечи, а я собираю пучки бузины, я ему совсем не завидую. И даже не ненавижу. Осмелюсь сказать, находиться рядом с ним приятно. В кои-то веки.

Пока не вижу, как он выдёргивает цветы Нитинвэйла прямо из земли и грубо мнёт лепестки с серебристыми кончиками.

— Ну, недолго это продлилось, — бормочу я и спешу к нему. — Не так! Ты их испортишь.

— Их трудно вытащить, — оправдывается он.

— Ты что, ножницы не взял? — спрашиваю, приподняв бровь, и протягиваю ему свои. — Срезай ближе к корням. Вот так.

— Ты постоянно указываешь мне, что делать.

— Потому что я гораздо лучше тебя во всём, — поддразниваю я, и он коротко смеётся. — Кроме пианино и, может быть, верховой езды.

— Ты не умеешь ездить верхом?

Пожимаю плечами

— Я каталась на лошади, может, раза два. Мне очень нравилось, но после смерти папы больше не было возможности.

— Могу тебя научить.

Мысль о том, что он сидит на лошади позади, обхватив меня руками, заставляет жар разлиться по груди и шее. Представить такое совсем не неприятно, но я быстро отбрасываю эту мысль и поворачиваюсь к нему.

— Но у нас нет лошади.

— Я имею в виду, когда мы вернёмся.

— Хорошая фантазия, — говорю я с коротким, невесёлым смешком, и его плечи опускаются.

— Значит, ты не думаешь, что мы вернёмся? — вздохнув, он опускает ножницы и ставит локоть