Иоганн Кабал: Общество Страха - Джонатан Л. Ховард

Он в последний раз оценил ситуацию, прежде чем принять то, что, вероятно, станет последним решением в его жизни. Позади него Шадрах пытался выглядеть достойно, но опирался на грот-мачту, чтобы не упасть, когда его колени подкосились. Бозе отбросил всякую видимость храбрости и забился в угол между ступеньками квартердека и перилами, пытаясь усилием воли стать невидимым. Корд держал свой меч в руке и смотрел на него новыми глазами, словно понимая, что мастерство, с которым он мог бы им владеть, определит разницу между быстрой и бесчестной смертью или смертью, затянувшейся на несколько секунд дольше. Это означало бы, по крайней мере, что он не умер кротко, не был принесен в жертву инопланетным богам.

Олеандр и его люди были вооружены и готовы встретить врага с решимостью на лицах и без малейшей надежды в сердцах.

Кабал почувствовал, как что-то затрепетало у него в груди, и приложил все усилия, чтобы подавить нарастающую панику. Паника привела бы только к запутанной, бессмысленной смерти. Он останется спокойным и рациональным до конца. Фобический Анимус не сделает его своей добычей в последние минуты жизни. Он будет оставаться самим собой до последней секунды. Меньшего он от себя и ожидать не мог. И вот он стоял, решительный и, возможно, даже немного героический, когда одна из приближающихся черных галер внезапно с силой перевернула румпель, повернулась влево и врезалась в носовую часть следующей галеры.

Кабал изумленно моргнул, и когда он моргнул, то же самое сделали и Страны Грез. Было ощущение пробуждения от кошмара только для того, чтобы обнаружить, что ты все еще в нем. Гавань, корабли, Дилат-Лин, даже небо и море, казалось, нерешительно колебались между возможными значениями и сопутствующими парадигмами. Меч Кабала превратился в пистолет, затем в шпагу, затем в какое-то необычайно длинное ружье, а затем это снова был меч. Страны Грез менялись, но неуклюжими, неэлегантными, запинающимися шагами. Он внезапно понял, что они не столько менялись, сколько изменялись. Где-то великое сознание поместило их под объектив своего осознания, и сам факт наблюдения заставлял их реальность колебаться, подобно тому, как большой палец пролистывает каталог, заказанный по почте. Он поднял голову, словно ожидая, что сквозь голубизну и высокие облака на него уставится глаз космических размеров.

Затем он услышал крики, и мир вокруг него снова стал похожим на то, каким он был раньше. Теперь, однако, одна из атакующих галер была по бушприт в корпусе соседней, и раненый корабль кричал.

Но тогда весь мир закричал. Все, даже галерные работорговцы в своих бесформенных черных одеждах, смотрели в небо и кричали, или выли, или рыдали. Ибо голубое утреннее небо снова прогорело в неровной дыре, сквозь которую виднелась Луна Страны Грез, и Луна тоже горела.

- Что происходит? - проревел Олеандр, перекрывая испуганные крики и нарастающий вой усиливающегося ветра. - Что эти дьяволы натворили?

Под дьяволамион подразумевал хозяев черных галер, но даже одного взгляда было достаточно, чтобы убедить любого, что они не только не несут ответственности за эти новые явления, но и напуганы ими еще больше, чем люди Дилат-Лина. Работорговцы срывали с них украденные лица и отбрасывали их в сторону, оттягивая назад свои тагельмасты, тонкие белые усики цвета пещерной рыбы, которые разворачивались и колыхались при Луне, как водоросли на морском дне. Затем они закричали при виде горящей Луны: "Пх'инглуи к'ито мфагнул осеир'акфф!" – фраза, которая на английском языке переводится как нечто гораздо более короткое.

Люди, которые смотрели на эти ужасы, почувствовали, что их рассудок меняется, и в этот момент умы сломались. Корде взвизгнул, как перепуганный ребенок, и попятился, мотая головой, чтобы отрицать существование, от которого он не мог отвести глаз, Бозе все еще лежал, свернувшись калачиком, в углу палубы, его плечи вздымались от рыданий, а Шадрах вообще не издавал ни звука. Кабал огляделся в поисках мертвенно-бледного Шадраха и обнаружил, что тот тщетно хватается за свое горло. Там отрубленная рука первого стражника схватила его, огромная рука в латной перчатке почти обхватила его шею. Шадрах не издал ни звука, но лицо его потемнело, а глаза вылезли из орбит. Кабал бросился к поверженному мужчине, но знал, что было уже слишком поздно. Рука не просто душила Шадраха: она сдавливала ему шею. Кабал был всего в двух ярдах от Шадраха, когда раздался ударный звук ломающегося хряща и хруст ломающейся кости. Лицо Шадраха обмякло, и он привалился спиной к перилам, а затем перевалился через них. Кабал добрался до него как раз вовремя, чтобы увидеть всплеск и скромно дорогие туфли Шадраха с загнутыми носками исчезли под водой.

Проклиная потерю, которой можно было избежать – ему следовало разобраться с рукой после того, как тенденция этих конечностей к неуклюжей автономии уже была продемонстрирована, – он повернул назад, но картина почти не изменилась, разве что стала немного хуже. Огни на Луне превратились из широких облаков в отчетливые красные точки света, указывающие на серию одновременных взрывов по всей поверхности. Они выделялись на фоне бледной лунной скалы, как бубоны на лице мертвеца, и Кабал догадался, что это были твари из лунных городов, существа, чьи агенты даже сейчас стояли, охваченные благоговейным страхом, изрыгая липкие многосложные фразы тайной пошлости.

Он подошел к Олеандру и грубо тряс его за руку, пока не привлек его внимание. 

- Небо, - сказал Олеандр с отсутствующим выражением шока в глазах. - Небо раскололось.

- Так оно и есть, - сказал Кабал, демонстративно игнорируя это, поскольку мудрый человек избегает проваливаться под лед, никогда не ступая на него ногой. ‘Олеандр, ты должен взять себя в руки. Работорговцы в настоящее время не имеют направления, но мы не знаем, как долго это продлится. Мы должны использовать преимущество, пока они разбиты.

Но Олеандр только пробормотал:

- Небо ... небо ... -  с ужасным выражением затравленной потери на лице, поэтому Кабал ударил его, что сработало очень хорошо.

Он внезапно сосредоточился на Кабале, как испуганный пьяница, и отвел свой клинок, когда Кабал схватил его руку с мечом одной своей, а челюсть Олеандра другой и крикнул