Двадцать два несчастья. Том 15 - Данияр Саматович Сугралинов

— Это пока не говорит о том, кто ее открыл, — охладил меня следователь и тут же, как обычно, резко добавил: — Мы еще не все проверили, так что о результате экспертизы никому ни слова. Карасев спросит еще раз, он уже спрашивал. Ему — особенно.

— Хорошо, конечно, — машинально сказал я уже длинным гудкам, потому что следователь отключился.

Мне стало не по себе. Из-за того, что я передал следователю сведения по общине, мы рассорились с Карасевым. А теперь следователь требует, чтобы я скрывал от Карасева то, что узнал сам. И как мне быть?

Да уж, дилемма.

Я долго сидел и размышлял, как правильно поступить, а потом сделал проще: позвонил Стасу, участковому из Чукши. С ним мы уже несколько раз пересекались, и он всегда казался мне дельным парнем: мы с ним и дебоши Тимофея, Венериного брата, разгоняли, и Витька, Райкиного непутевого сожителя, брали. И каждый раз он меня здорово выручал. Так что я решил посоветоваться с ним: он хоть и молодой, но ушлый и грамотный.

— Слушаю вас, Сергей Николаевич, — обрадовался Стас. — Рад, что вы обо мне не забываете. Кстати, ходят слухи, что скоро Райка Богачева будет работать у нас в амбулатории?

— Да, есть такое, — сказал я. — Пока на испытательном сроке, но тем не менее лед тронулся.

— Что ж, рад, очень рад, — фыркнул Стас и заржал. — Эдак скоро мы всех алкашей сделаем порядочными людьми, благочестивыми и вельми культурными. И на их фоне мы с вами, Сергей Николаевич, будем отъявленными шалопаями.

Я невольно усмехнулся.

— Слушай, Стас, нужен твой совет, — сказал я. — Тут вот какая ситуация…

И я в двух словах изложил, как рассказал следователю про людей Карасева, который на меня за это обиделся. А теперь следователь требует, чтобы я никому ничего не говорил, в том числе Карасеву, и получается, что я, мягко выражаясь, нарушаю корпоративную этику. Вот такая передо мной встала моральная дилемма: чувствовал я себя из-за нее нехорошо, а как правильно поступить, не знал.

— А что тут думать? — удивился Станислав, и тон у него сразу стал серьезным. — Следователь представляет официальную контору. Тайну следствия разглашать по закону нельзя. Поэтому пока Карасеву ничего говорить не надо. Не потому, что там хорошие отношения или что. Потому что так сказал следователь. И если вы что-то скажете Карасеву, можете здорово навредить следствию. Понимаете? Все просто.

— Это я понимаю, — сказал я, внутренне чуть повеселев: большой груз с моей совести был снят.

— Слушайте, тут еще такое дело, — вдруг сказал Станислав. — Но это тоже не для разглашения. Это я вам просто говорю по старой дружбе, и чтобы чуть-чуть подсластить пилюлю. Короче, эта Смирнова уже заманала. Представляете, на повторном допросе вообще начала путаться и почти согласилась с тем, что могла иметь отношение еще к двум пожарам.

— Да ладно? — офигел я. — Первые два она же отрицала.

— Да не потому, что виновата, а потому, что сломалась. Короче, дожали ее наши парни. Поплыла баба: после нападения на Япара, после пожара, позора и вот этого давления она сейчас в таком состоянии, что ей все по фигу, хоть потоп, — сказал Станислав. — Но наш новенький следователь это удобное признание не принял и решил проверить факты. И вот что выяснилось: по второму пожару у Смирновой обнаружилось подтвержденное алиби.

— Ну, это я знаю, — сказал я. — Она тогда у сестры в Чодраяле была.

— У сестры — это она так говорит, — поправил меня Стас. — А на самом деле она как раз в Морках была, камера в пункте «Озона» ее сняла: стоит, товар забирает, тряпки меряет. Что она в Морках делала, когда у сестры числилась, следователь у нее еще спросит. Но рощу в это время она поджигать никак не могла.

— Да, это важно, — сказал я.

— Конечно важно, — сказал Стас. — Потому что на нее было удобно свалить все три пожара, и мы бы быстренько закрыли дело. А так второй с нее снят, а по первому следователь еще копает, и просто так его на нее уже не повесишь. Так что пока она отвечает за то, что сделала сама: за то, что ударила Япара, и за третий пожар. А остальное искать надо…

Поговорив еще немного о делах в Чукше, мы со Стасом распрощались.

Ближе к вечеру, когда я собирался идти на ужин, позвонил Япар.

— О, — искренне обрадовался я, — как ты себя чувствуешь?

— Да уже гораздо лучше, Сергей Николаевич, — сказал он после обмена приветствиями. — Вообще-то, я уже давно здоров, но они не выпускают. Говорят, хотят еще понаблюдать.

— Ну и правильно говорят, — одобрил я, — потому что голова, знаешь ли, такое дело, к которому нужно отнестись очень серьезно. Так что ты уж потерпи. Немного осталось.

— Ну вот и этот врач мне то же самое сказал, — проворчал Япар. — Если бы Тимоха не заходил, я бы тут вообще с ума сошел. А так заходит, мы с ним хоть в нарды по две партейки перебрасываемся. Мне чуток повеселее.

— А что, там телевизора нет разве? — удивился я.

— Есть телевизор, но я этот зомбоящик вообще не смотрю, — фыркнул Япар и переключился: — Зато ко мне все следователи ходят. Тоже какое-никакое развлечение.

Но сказал он это сердито.

— Я смотрю, задолбали тебя уже следователи, — усмехнулся я.

— Да не то слово, Сергей Николаевич. Каждый день по два-три раза, и такое впечатление, что это я сам себе по голове тюкнул, — язвительно сказал он. — Но ничего, мы их преодолеем.

— Конечно, преодолеем, — подтвердил я.

— Но, даже если они найдут всех, кто поджигал рощу, — с грустью сказал Япар, — обгоревшие деревья от этого не оживут. Я уже, честно говоря, жалею, что влез в это дело с санаторием, что дядя Филипп разрешил пустить вас сюда и из-за этого пострадала роща…

Меня неприятно кольнуло его рассуждение, и я решил развеять эти сомнения сейчас, пока они не превратились в огромный ком отчуждения. С его дядей мы и так уже практически в состоянии холодной