Неспокойные артефакты Эм/ Как я влюбилась в дознавателя - Анна Каляда

В лавке Роззи пахло тканью, мелом и свежей выпечкой — Дилт, видимо, только что принёс жене завтрак. Сама Роззи сидела за рабочим столом, склонившись над отрезом тёмно-зелёного бархата, и что-то тихо напевала. Увидев меня, она просияла.

— Лирена, душенька! Ты как раз вовремя! Я тут подумала — может, тебе к новому сезону что-нибудь сшить? А то ты всё в одном и том же ходишь, а женщина должна…

— Роззи, — перебила я, всё ещё запыхавшись. — Мне нужно платье.

— Платье? — она отложила бархат и уставилась на меня с живейшим интересом. — Какое платье? Для чего? Лирена, ты куда-то собралась?

Я помялась, но поняла, что врать бесполезно. Роззи всё равно всё узнает — если не от меня, то от Ричи, а если не от Ричи, то от вселенной, которая явно была на стороне сплетен.

— В театр, — сказала я. — В Королевский театр. В субботу.

Роззи ахнула и прижала руки к груди.

— В Королевский? С кем? Неужели с тем самым дознавателем? Тем высоким, который…

— С ним, — подтвердила я, чувствуя, как щёки теплеют. — Но это не свидание! То есть… это свидание, но… В общем, мне не в чем идти.

Роззи уже вскочила, схватила сантиметровую ленту и энергично развернула меня спиной к себе.

— Стой ровно. Руки в стороны. Не дыши — хотя нет, дыши, ты мне живая нужна. Значит, Королевский театр, с дознавателем. Так-так-так… Цвет? Тёмно-синий? Или, может, бордовый? Хотя нет, с твоими глазами — только изумрудный. У меня как раз есть отрез шёлка — приберегала для особого случая, и вот он, особый случай!

— Роззи, я не могу взять твой особый шёлк, — запротестовала я.

— Ещё как можешь! — отрезала она, уже прикладывая ленту к моей талии. — Я его три года хранила, не зная зачем. А теперь знаю. Талия у тебя — загляденье. Плечи открытые сделаем? Или скромные? Хотя нет, для Королевского — только открытые. И вышивку серебром. Никаких кружев, кружева — это для дебютанток, а ты у нас женщина взрослая, красивая, и дознаватель твой пусть смотрит и понимает, кого он в театр повёл.

Я стояла, раскинув руки, и чувствовала, как на губах расползается улыбка. Роззи продолжала щебетать, измеряя всё подряд — талию, бёдра, длину от плеча до щиколотки, обхват запястья, — и я вдруг поймала себя на мысли, что впервые за долгое время чувствую себя не просто «госпожой Эм», артефактором и внучкой бабушки Эммы. А просто Лиреной. Которая идёт в театр. С мужчиной, который ей нравится.

— К субботе успеем? — спросила я, когда Роззи наконец отпустила меня и принялась делать пометки в блокноте.

— Успеем, — уверенно кивнула она. — Сегодня раскрой, завтра примерка, послезавтра финальная подгонка. В субботу утром будешь с платьем. И даже если мне придётся не спать ночь, ты будешь самой красивой женщиной в этом театре. Обещаю.

Я обняла её — порывисто, неожиданно для самой себя — и прошептала «спасибо».

— Не за что, — Роззи похлопала меня по спине. — Ты нам с Дилтом как дочка. А дочка должна быть красивой. Особенно когда идёт с дознавателем. Кстати, он в каком цвете будет?

— Понятия не имею, — честно призналась я.

— Тогда универсальный изумрудный, — решила Роззи. — Иди, не мешай мне кроить.

Я вышла из лавки Роззи в приподнятом настроении. Солнце уже поднялось над Рыночной улицей, торговцы раскладывали товар, где-то звенел смех, пахло свежим хлебом и специями. Всё было обычным — и одновременно новым. Словно кто-то протёр запылённое стекло, и мир засиял ярче.

Я как раз повернула к своей лавке, размышляя о том, успею ли до обеда закончить последний заказ, когда чья-то рука осторожно коснулась моего плеча.

— Лирена!

Я обернулась. Передо мной стоял Сэмуэль — взъерошенный, запыхавшийся, с мятой мантией Академии и встревоженным лицом. Он явно бежал.

— Сэм? Что случилось? Ты опять задолжал?

— Нет! — выпалил он, переводя дыхание. — То есть… не в этот раз. Мне нужно тебя попросить. Очень серьёзно.

Я нахмурилась. Сэмуэль Вольт редко говорил «серьёзно». Даже когда был при смерти голоден, он и то шутил.

— Говори.

— В Академии собрание, — сказал он, всё ещё тяжело дыша. — Для выпускников и их… ну, в общем, для тех, кто указан как ближайшее контактное лицо. У меня нет никого. Ну, ты знаешь. Сирота, пансионат, всё такое. А в графе «контактное лицо в случае необходимости» я написал тебя. Ещё когда поступал. Понимаешь… больше было некого.

Он замолчал и посмотрел на меня — без обычного дурашливого блеска в глазах, а как-то иначе. Беззащитно. Словно ему всё ещё десять, он только что сбежал из пансионата и не знает, куда идти.

— И когда это собрание? — спросила я мягко.

— Послезавтра. В полдень. Я понимаю, что у тебя дела, и лавка, и расследование, и всё такое. Но если ты сможешь… это займёт не больше часа. Просто посидеть, послушать, расписаться в ведомости. Мне очень нужно.

Он выглядел таким искренним, таким взволнованным, что у меня сжалось сердце. Я вспомнила, как бабушка приводила его — замёрзшего, голодного, с разбитым носом, — и отогревала чаем. Вспомнила, как он рос у нас на глазах. Вспомнила, что в его документах действительно значится моё имя — он попросил об этом ещё на первом курсе, и я тогда расписалась не глядя, потому что ну какой от этого может быть вред?

— Конечно, я приду, — сказала я. — Послезавтра в полдень. Запиши адрес.

— Серьёзно? — его лицо озарилось такой радостью, что я невольно улыбнулась. — Ты лучшая! Сестрёнка Эм, ты просто святая! Я когда-нибудь на тебе женюсь!

— Только через мой труп, — привычно отозвалась я. — А теперь беги в Академию. И попробуй на этот раз не задолжать в таверне до собрания.

— Обещаю! — крикнул он уже через плечо, исчезая за углом.

Я проводила его взглядом и медленно направилась к лавке. Собрание в Академии. Интересно, кто ещё там будет? Может быть, бывшие преподаватели Марты. Может быть, те, кто помнил Орлана Кросса.