Полное погружение. Книга 2 - Сергей Александрович Васильев

Лошади в запылённых хомутах, с накладками от натира на шеях не спеша перебирали копытами — тук-тук, тук-тук. Они покачивали широкими крупами и махали хвостами, заплетенными в косички. На сбруе в такт ходу звякали латунные пряжки, подрагивал и глухо тренькал колокольчик, пристёгнутый к дышлу, ленясь громко звенеть в летнюю жару.

Узкая улица мягкой дугой тянулась вдоль склона к бухте, проплывая вслед за повозкой. Одноэтажные и двухэтажные домики слободки тесно стояли, прижавшись друг к другу, как суда у причала. Стены, сложенные из местного камня, отсвечивали на солнце молочной белизной, выпячивали напоказ резные наличники без излишней вычурности, но украшенные с сердечной аккуратностью плотника кокетливыми зубчиками, листиками и цветочками. Полуприкрытые ставни, выкрашенные в лазурь, прятали от зноя чуть волнистые, словно слюдяные, оконные стёкла. Они искрились бликами, как застывшая вода, а перед ними снаружи, на уличном подоконнике, примостились глиняные горшки с геранью, горящей красными пятнами на фоне светлых стен.

— Смотри, — шепнул Даниил, наклонившись к Васе так низко, что её волосы пощекотали кончик носа, — прикольная вывеска «Аптекарскiй магазинъ» — с латинской «i», и шрифт — как в учебнике по истории…

— А вон какая лампа под вывеской, — перевела его взгляд Василиса, — это же керосинка!

— Аптекарский магазин на Аптекарской улице, — прокомментировал Дэн название улицы и заведения, у дверей которого стоял провизор в аккуратном жилете, помогая спуститься по ступенькам барышне, прижимающей к груди завернутый в серую бумагу свёрток с лекарствами.

На подоконнике провизорской лавки дремали форфоровые ступки; рядом — маленький плакат, предупреждающий о новом чудо-сиропе от кашля. Василиса поймала себя на том, что хочет прочитать все эти названия вслух, как ребёнок, только что освоивший букварь. «Венское питьё», «Капли датского короля»,«Мазь бом-бенге»… Вася не могла и предположить, что скрывается под этими забавными игрушечными названиями.

— Слушай, — с удивлением шептал Мирский, глядя на проплывающие мимо крыши, — а ведь это тростник! Я такую кровлю видел на Бали.

— А что тут такого? — ответила Стрешнева, — тростника в Крыму хватает, а дерево — вечный дефицит. Из камыша не только крыши, но и стены делали. Легкий, удобный…

— И горит хорошо, — заметил Дэн.

— Да, к сожалению, — согласилась Вася, — горит, как порох.

Камышовые, покрытые мхом кровли одноэтажных домиков низкими карнизами нависали над окнами, как тяжелые брови над глазами. Из-под них торчали сушащиеся на солнце березовые веники, пучки трав, ивовые удилища, в общем — всё не особо ценное, что можно хранить под стрехой, особо не жалея в случае пропажи.

Рядом со скромным тростником соседствовали крыши из темной черепицы, называемой здесь «татаркой», выглядевшие на фоне своих соломенных соседей вызывающе зажиточно, словно купцы первой гильдии на крестьянской сходке.

Аптекарская улица пролетала перед гостями из будущего, как кинолента старого фильма, представленного в формате 4D.

Металлические навесы над входной дверью сменялись арками с декоративной керамикой на стенах, следом проплывали деревянные резные кры́льца, затем опять кованые завитушки, упирающиеся в побелку и оставляющие на ней ржавые потёки.

Между домами проглядывали дворики с безвольно повисшим на безветрие бельём — рабочими и матросскими штанами, белыми рубахами, женскими косынками и сарафанами всевозможных расцветок.

Узкие проходы, замощённые кирпичным боем или галькой, облюбовали во множестве местные коты, привлечённые прохладой и близостью домашних очагов с едой.

— Смотри-смотри! — горячо зашептала Вася, показывая на рыжего кота, растянувшегося на пороге одного из домов. Проезжающая коляска его разбудила, и он на ступеньках растянул в разные стороны свои мохнатые лапы, превратившись в длинную, пёструю, пушистую змею.

— Фанатка котеек? — усмехнулся Даниил.

— Поклонница природной красоты, — парировала Вася и отвернулась.

Повозка миновала столярную мастерскую: в открытых настежь окнах был виден верстак, рубанки и свежие, золотистые, как серпантин, стружки. Под навесом стояла недоделанная скамейка, покоящаяся на чурбашках вместо ножек. Стук молотка глухо вторил колёсам, изнутри тянуло терпким ароматом сосновой живицы. На лавке вдоль стены были разложены мотки пеньки, банки с гвоздями, ведро с водой и деревянный ковш. Над лавкой — скромная вывеска, выцветшая до медового окраса.

Лошади сопели, фыркали, вдыхая тёплый воздух, пропитанный резкими запахами столярки. Возница в светлой косоворотке с закатанными рукавами придерживал вожжи и кивал знакомым — здесь все свои. Босоногая девчонка в ослепительно белом платке вынесла из дома и поставила на ступени кувшин. Она стрельнула глазами на Мирского, смутилась и исчезла в глубине прохладных сенцев.

— Лисси, — прошептал Дэн на ухо Васе, — у меня такое впечатление, что я еду по музею.

— Аналогично, — кивнула Стрешнева, провожая глазами проплывающую мимо кузню с открытыми настежь воротами, вздыхающими мехами и огненными искрами, взмывающими над горном, подобно мошкаре на закате.

Коляска медленно катилась дальше, спускаясь к светлой щели бухты. Над улицей по крышам тянулись провода. Над ними лениво скользили чайки, чуть не касаясь их крыльями, и взмывали к Солнцу. Оно обжигало, затекало под одежду, как густой мёд, заставляло щуриться так, что весь окрестный пейзаж становился невидимым из-за плотно сомкнутых ресниц.

Частные домики сменились однотипными двухэтажными казармами, свежая побелка — дымчато-белой кладкой стен, оттенённой патинами времени. Вместо деревянных крылечек с коваными навесами появились широкие каменные ступени, ведущие к высоким двустворчатым дверям на фасаде, рядом с которыми из земли торчали бетонные колодцы подземных коммуникаций, прикрытые рыжими шляпками чугунных люков.

Теперь в воздухе витал запах солёной воды и машинного масла, перемешанный с жаром солнечного дня. Пасторальный, почти деревенский покой сменился криками, шумом и суетой портового завода, а потом всё это перекрыл протяжный гудок прибывающего поезда.

Коляска, на которой путешествовали Мирский со Стрешневой, подкатила к переезду в момент закрытия шлагбаума. Суровый железнодорожник с лицом преторианца, в белом полотняном кителе с отложным воротником и такого же цвета фуражке с железнодорожной кокардой и малиновым кантом опустил его прямо перед лошадиными мордами. Если не брать во внимание сам факт задержки, коляска остановилась удачно: с этого места прекрасно был виден и сам перрон, и привокзальная площадь.

Паровоз из глубины севастопольского тоннеля сперва объявился голосом — густым и гулким. Гудок, протянувшийся над бухтой, мягко ударил в стекла станционных зданий и окрестные дворовые собаки на миг притихли. Потом пошёл ветер — невидимая волна горячего воздуха с запахом угля,