Миллениум. Часть 2 - Анна Чарова
— Здрасти! — пролепетала я, пытаясь бочком протиснуться между нею и перилами.
Она одарила меня ненавидящим взглядом и прошипела:
— У-у-у-у! Сатана!
Память услужливо подсунула информацию про боеголовки, о которых я недавно читала: «Длина ракеты „Сатана“ составляет 34 метра, масса превышает 210 тонн. Эта ракета способна атаковать цели как с востока, так и с запада, а также с южного и северного полюсов». Я вжалась в перила и неспеша стала подниматься по лестнице, следя за ее руками, чтоб не выхватить по шее шваброй. С каждой ступенькой степень моей безопасности возрастала, и чем выше я поднималась, тем мне становилось спокойнее.
— Как ваше брыньканье меня достало! Черти! Чтоб вам неповадно было! — она плюнула на пол и продолжила низвергать ругательства и пожелания всем нам поскорее отойти в мир иной.
— И вам всего доброго, — крикнула я ей уже со своего этажа, открыла дверь и зашла домой.
В глубине души мне было ее жаль — одинокая при живых детях женщина. Дочка живет в Алуште, но не приезжает, сын давно уехал в Канаду, муж бросил в молодости. Еще и мы со своей музыкой. Единственное существо, которого она любит, это Леопольд — пушистый жирный рыжий кот. Иногда она выпускает его на улицу, он покрывает местных кошек и довольный возвращается в подъезд, метит все соседские двери и орет, как шальной. После как шальные орут соседи, проклиная кота и его хозяйку. Нам повезло больше — на третий этаж он не поднимается, потому что у наших соседей по лестничной клетке живет ротвейлер.
Вроде и не случилось ничего, а осадок остался, словно испачкалась в чем-то.
Я разулась, заглянула в зал — папа сидел на диване и читал газету. Я поздоровалась и направилась на кухню. Достала из холодильника оставшийся кусок мяса и поставила варить бульон. Пока на час-полтора я свободна.
В комнату я не пошла, меня потянуло к инструменту. Не хотелось, конечно, нервировать и без того озверевшую соседку, но желание помузицировать победило. Тем более завтра я пойду к Екатерине Владимировне, хочу показать ей свои песни. Я села за пианино и спросила:
— Папа, я не помешаю, если немного поиграю?
Папа оторвался от газеты и удивленно посмотрел на меня.
— Алена, о чем ты говоришь? Конечно нет. Я с удовольствием послушаю.
— Ну, раз с удовольствием, то я еще и спою.
Папа от любопытства аж газету отложил.
— Вот это уже интересно. И давно ты поешь? Или я настолько плохой отец, что упустил это из виду?
— Не говори глупостей! Ты — лучший папа на свете! — сделала ему комплимент я, — я недавно попробовала, вдруг получится. А еще я сегодня встретила Екатерину Владимировну и напросилась взять у нее пару уроков. Кстати, тебе привет.
— Дочь, ты меня удивляешь. Я сгораю от любопытства. — Он удобнее устроился на диване и приготовился слушать.
Я открыла крышку и коснулась клавиш. Пару тактов вступления, и я запела. Сначала голос дрогнул, но потом нашел опору и зазвучал увереннее, заполняя тишину комнаты:
— Есть люди-корабли им друг — девятый вал,
Их не страшит ни шторм, ни злая буря…
Я прислушивалась к себе: неуверенно, робко, но тембр приятный, летящий и звонкий. Я никогда не записывала свои песни нотами, играла по памяти, импровизируя. Потому каждый раз добавляла что-то новое. Вот и сегодня родился проигрыш между куплетами.
Боковым зрением я заметила Марину, на ней было то самое короткое красное платье, наверно я застала ее, убегающей на свидание. Она остановилась в дверном проеме и замерла. Я допела, доиграла финальные ноты и взглянула на отца. Он сидел неподвижно, в глазах застыли слезы. Да, он никогда не смущался эмоций, рожденных музыкой, и не видел в этом ничего постыдного. Марина зааплодировала.
— Папа, скажи, это круто! — обратилась она к отцу.
Папа встряхнул головой, словно очнулся, и закивал.
— Это, Мариш, больше, чем круто! Это — потрясающе!
Я засмущалась, никак не могу привыкнуть к тому, что меня хвалят.
— Дочь, а слова? Кто это написал? — поинтересовался отец.
Я опустила голову. Марина хотела сказать за меня, но я опередила.
— Я…
Папа был ошарашен.
— Но это стихи взрослого человека. Как в пятнадцать лет ты можешь так подбирать слова?
— Я увлеклась творчеством Гумилева, нравится его образность и… простота, что ли, решила попробовать подражать. — Я не знала, что ответить и не придумала ничего лучше.
— И как давно ты пишешь? — не мог прийти в себя отец.
Хотелось сказать, что лет двадцать уже, но я вовремя опомнилась.
— Совсем недавно. Это один из первых моих стихов.
Папа встал, подошел ко мне, поднял за руку с банкетки, притянул к себе и обнял. Марина тоже не смогла остаться в стороне и, подойдя ко мне сзади, тоже обняла. Получился бутербродик — я между двух моих самых любимых людей. Только лишь за эти мгновения я должна быть благодарна мирозданию, подарившему мне второй шанс.
— Алена, я горжусь тобой! — поцеловал меня в макушку папа, — ты не перестаешь меня удивлять. Марина, а ты знала?
— Да, — призналась она, — Алена мне первой сыграла, и я тоже обалдела.
Мы постояли еще с минуту молча, потом Марина отпустила меня и умчалась к выходу. Папа еще немного постоял, дыша мне в волосы, затем отпустил и снова уселся читать газету.
Вспомнив про бульон на плите, я убежала на кухню. Наверно, он перекипел, придется процеживать, все равно уже прозевала. Любуясь на сестру, которая прихорашивалась у зеркала, я на пару секунд задержалась.
— Красивая, красивая! — заверила ее я.
Она улыбнулась, открыла дверь и уже собиралась выходить, как двумя этажами ниже истошно заорал кот, затем закричала мама, загрохотало что-то железное, скатывающееся по ступенькам. Марина с перепугу уронила сумочку, мы выскочили на лестничную площадку и посмотрели вниз.
Прямо под нами в боевой стойке стояла соседка, а напротив нее – мокрая от груди до самых пяток мама. Она