Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин

больше не рассказывал и рассказывать не станет, покуда вы не вынудите. Но ежели вы исполните то, чем сейчас грозились, я найду в себе силы убедить его дать делу ход. Не из злобы — из расчета: лучше уж суд и дальняя губерния, чем ваши выходки, за которые отвечать мне, — я помолчал, после чего закончил. — Так что мой вам совет — посидите дома. А ежели куда пойдете, то не забывайте о своем статусе и приличиях. Вы итак уже подошли слишком близко к той грани, за которой света для вас нет.

Она ничего не ответила. Только смотрела на свечу, беззвучно шевеля губами.

Я постоял еще минуту, глядя на нее, и вышел.

На лестнице я остановился, положил руку на перила и постоял так, пока не отошел от тяжелого разговора. Пусть я и отказал Арине в самой жесткой форме, но надолго ли ее хватит? Как показала практика — время у меня ограничено. И тут или приводить свои угрозы в действие, или поскорее отсылать ее домой, или… все же впрячься и найти ей мужа.

Гробить жизнь девушки только из-за того, что она нимфоманка, не хотелось. Отсылать домой? В пути с ней может случиться всякое, и что бы я ни говорил, а некую ответственность за ее судьбу уже чувствовал. Уж и не знаю почему, характер видать такой. Оставался последний вариант. Но искать ей мужа я буду не в первоочередном порядке, отложив свои дела, а когда появится минута на это. В том же салоне можно будет аккуратно порасспрашивать Елену Павловну, есть ли подходящие варианты. Пусть не в Петербурге, а в той же Москве. Страна одной столицей ведь не ограничивается, а у Ее Высочества есть сведения о дворянах и из иных городов. На худой конец и правда отошлю ее обратно, когда меня в Саратов отправят. Для чего и устроил этот разговор — чтобы Арина не смогла загнать меня угол и отсечь иные пути, как с ней поступить. А теперь — спать, а то завтра проснусь разбитым и уставшим.

26 — 27 января 1860 года

Петербург

Среда прошла на удивление спокойно. Я даже не мог поверить в собственную удачу. Кроме репетиции концерта не случилось ровным счетом… ничего! Мы с Настей сходили в зал Собрания, поработали там с музыкантами до потемок, затем вернулись домой — и за весь день меня не потревожил никто. Ни записки, ни посыльного, ни визита. Синицын не напоминал о суде, Тихон не встречал меня на пороге с конвертом, даже Арина никак себя не проявила.

Настя, впрочем, этому спокойствию радовалась больше меня. Вечером она примеряла к четвергу платье, которое решила немного перешить, и то и дело звала меня полюбоваться, а я смотрел и не понимал, что сказать: невеста моя стояла перед зеркалом в темно-синем шелке, и в этом платье она выглядела старше и строже, а не как молодая девушка. Хуже ее оно не делало, а потому и высказываться как-то негативно я не стал.

Но эта тишина, которая сначала меня радовала, под конец заставила напрячься. Не привык я, что все идет хорошо и никаких происшествий не случается. Когда возвращались из Собрания, думал, что меня ждут плохие новости дома.

Но подвоха не случилось. Та же Арина просто отправилась в театр — с Александрой и с Софьей, как они до того и уговаривались. Я узнал об этом от кузины, вернувшись; Арина уже сидела у себя этажом ниже и, судя по темноте под ее дверью, спала. Ожидая, что она могла там что-то учудить, естественно, что я тут же стал расспрашивать Александру об их выходе в свет.

— И как? — спросил я.

— Все прошло прилично, — ответила кузина. И, увидев мое недоверчивое лицо, повторила: — Вправду прилично, Роман. Я на нее весь вечер смотрела. Она, по-моему, ни разу ни на кого не взглянула так, как смотрит на мужчин. Сидела как барышня, разговаривала с Софьей о том, кто в спектакле кого обманул, плакала, где положено плакать, смеялась, где положено смеяться. И после спектакля сама подала мне руку на крыльце — я оступилась на ступеньке.

Я облегченно выдохнул, на что Александра усмехнулась.

— Из чего я делаю вывод, — сказала она, — что ты ее вчера напугал сильнее, чем сам думаешь.

— Не напугал, — ответил я. — Объяснил, к чему может привести ее неразумное поведение.

Она посмотрела на меня, будто не верит в мои слова и хочет поправить, но промолчала и пошла укладывать дочь.

Я остался в комнате один и подумал о том, как пройдет следующий день. Завтра в салоне я увижу полтора десятка семей с титулами, чинами и деньгами, и там будут мужчины всякого возраста и положения. Не сказать, чтобы я горел желанием сделаться для Арины свахой. Но вчера, поднимаясь по лестнице, я обещал себе, что стану искать ей мужа по своему разумению. А раз обещал, то как минимум присмотреться к гостям великой княгини и поговорить с ней, если выдастся случай, стоит.

Лег я рано с легким сердцем и впервые за эту неделю утром встал не разбитым, а полностью отдохнувшим.

Утром, перед тем, как мы пошли на генеральный прогон, пришел Петр Егорович. Мы как раз пили чай, когда он постучался в дверь. Зашел в шинели, с фуражкой в руке, с той особенной собранностью, какая бывает у моряка перед отправкой. Его визиту Настя обрадовалась, но все же тень грусти на ее лице проскользнула — понимала, что долго мы сейчас не посидим из-за репетиции. Оказалось, что даже без репетиции посидеть нам не удалось бы.

— Значит, так, — начал он. — Я уезжаю. Вас проведал и теперь спокоен. Но вы уж не забывайте, письма пишите, хотя бы раз в месяц, — говорил он вроде и спокойно, но чувствовалось в голосе офицера грусть и скрываемое понимание — дети выросли и больше не нуждаются в его пригляде.

— Буду писать, — пообещала Настя и обняла отца крепко, на минуту прижавшись лицом к его шинели.

Он погладил ее по спине, потом решительно отстранил.

— А вы, Роман Сергеевич, — он обернулся ко мне и посмотрел строго. — Уж не затягивайте. Весной жду в Царицыне, как обещались.

— Слово сдержим, — кивнул я в ответ, поняв, что Скородубов ждет нашу свадьбу.

Больше он не сказал ни