Миллениум. Часть 2 - Анна Чарова

— Велосипед я отвез Васильевичу в гараж, — сказал он, будто прочтя мои мысли.

— Фуф, слава богу! — выдохнула я и сказала на ходу: — Па, а где мне его хранить? Я ж все время буду волноваться, что мама его выбросит с балкона.

— Придумаем что-нибудь. Я с Васильевичем договорюсь, гараж-то у него пустой.

Мы поднялись на третий этаж, папа открыл дверь и пропустил нас вперед. Квартира встретила нас тишиной. Мы с Мариной одновременно выдохнули — мамы дома не было.

— Тишина и покой! — не сдержалась Марина, сняла обувь и поспешила в ванну.

— Алена, ужинать будешь? — поинтересовался отец.

Я отказалась, плов из мидий был более чем сытным. Мне хотелось одного — в душ и в кроватку. Поход — очень увлекательно, но комфорта все же не хватает.

Марина вышла из ванны в полотенце и прошмыгнула в нашу комнату. Только я потянулась к ручке двери, как входная дверь отворилась, и на пороге показалась мама. Стоило ей переступить порог, как счастливое выражение ее лица сменилось недовольной гримасой.

— Господи, что за запах! — Она брезгливо поморщилась. — От вас разит, как от цыган!

Другой реакции я не ожидала и не сдержалась, съязвила:

— И тебе добрый вечер, мам!

— Вот уж добрый, — проворчала она, снимая босоножки. — Ванную не занимай, сейчас пойду я.

Алена, терпи! С каждым днем сдерживаться мне становилось сложнее и сложнее. Но пока некуда уйти, вариантов нет. Мать, сто процентов, кувыркалась с Костей и теперь идет смывать с себя эту отвратительную ложь. Бедный отец! Он всю жизнь подбирал объедки с барского, то есть Константинова, стола.

Воду должны отключить через пятнадцать минут. Если мать там окопается, а она может, я буду благоухать весь день или мыться из ковшика. Ну уж нет! Я-то точно быстро освежусь, а она любила плескаться.

— Ма, я быстро. — Я не стала дожидаться негодующего вопля, влетела в ванну и закрылась на щеколду, открывая воду на всю, чтоб не слышать, как она меня отчитывает.

Раздевшись, я встала под душ, мысленно представляя, как вода смывает грязь, которая успела прилипнуть после разговора с матерью. Как может минута общения замарать все то хорошее, что произошло за прошлый день? Под водой становилось легче, пока в дверь не начали тарабанить.

— Алена! Я устала, сколько можно! Освобождай ванну! — свирепела мать. — Воду сейчас отключат.

Я неспеша вытерлась, сделала на голове тюрбан из полотенца, вспомнив, что второпях забыла взять чистую одежду, обернулась папиным и специально выждала минуту. Надежды, конечно, мало, но вдруг это заставит посмотреть на себя со стороны, она ведь часто закрывалась в ванной, забыв обо всех, и сидела, пока не отключали воду. Насколько же она привыкла, чтобы все было так, как хочет она, а сейчас ее тюрьма рушится на глазах, и обломки стен летят в дымящийся разлом всеобщего непослушания.

Я выглянула из ванной — матери уже не было, зато разгорались страсти на кухне.

— Ты сегодня спишь в зале! — скомандовала мать. — Ты пахнешь, как табор цыган!

— Я и так сплю в зале уже неделю, ты не заметила? — не сдержался отец. — Вместо очередной своей истерики лучше б спросила у дочек, как они отдохнули. Неужели неинтересно?

— Что может быть интересного в кормежке собой комаров и отлеживании боков на земле? — парировала мать. — Никогда не понимала, как экзекуцию над собой можно назвать отдыхом. Я сегодня спокойно пошла на пляж и чудесно отдохнула в человеческих условиях среди нормальных людей!

— То есть мы — ненормальные люди? И с нами тебе отдыхать не комильфо⁈ — разошелся отец.

Мать опешила от его выпада.

— Сева, ты пьяный? Ты как со мной разговариваешь?

Отец стукнул о стол чашкой и вышел из кухни, а я еле успела увильнуть, делая вид, что только выхожу из ванной.

— По-моему, все девятнадцать лет я был пьян, и только сейчас начал трезветь, — проговорил он уже по пути в зал.

Надеюсь, мать услышала.

Я заглянула в кухню. Она стояла, уставившись в стену, комкая кухонное полотенце. Да, к такому она точно не готова. Интересно, какой ее следующий ход, когда кнут уже не работает?

— Мам, иди в душ, — окликнула ее я.

Она вздрогнула, зло зыркнула на меня, бросила на стол полотенце и вышла. О, как же мил сердцу папин бунт! Да, ему больно, тяжело, он он начинает замечать, в каком аду существовал. Именно существовал, это жизнью не назовешь. Папуль, я тебя вытяну из этого болота и чертей разгоню.

Я проскользнула в нашу комнату, Марина уже вырубилась прямо при свете, обняв подушку.

Интересно, поменялось ли что-то за неделю, пока я зарабатывала на день рождения? Я достала заветный мешочек и перетасовала карты, загадывая, получилось ли у нас с «Курском».

Выпало три карты: книга, крест, постоянство. И как это понимать?

— Что непонятного? — проснулся Болванчик. — Книга навсегда закрыта.

— Вот уж помог, — проворчала я, — не понятно все равно.

Хотя… он же говорил, что судьба этого человека предрешена. Но значит ли это, что все закончится плохо?

Болванчик замолчал. Я разочарованно вздохнула, собрала карты и, надев ночнушку, упала на кровать. Было тихо, лишь в зале тихонько бормотал телевизор. Стоило закрыть глаза, как по ту сторону сомкнутых век море полыхало жидким огнем. Как можно не принимать такую красоту? Не захлебываться от восторга, чувствуя себя божеством, зажигающим звезды? Не растворяться в прикосновениях ветра, нежного, как шелк?

Мысли стали медленными и расслабленными. Но стоило обрадоваться, что гадости в голову не лезут, как они снова переметнулись к «Курску».

Еще двенадцать дней мучительного ожидания. Первый раз поймала себя на мысли, что лучше бы началась школа, чтобы каждый день можно было легально уходить из дома и торчать там до вечера. Но я пока не представляю, каково мне снова будет в роли ученицы, ведь я не помню школьную программу. Ладно, переживем. Похоже, вместе со мной ожил кошмар, как я сдаю экзамен по математике и ничего не могу решить.

Надо как можно быстрее увести папу из дома. Сколько сейчас стоит снять квартиру? Насколько помню. Аренда однушки всегда равнялась учительской зарплате или чуть превосходила ее. Значит, однушки на выселках сдаются за 100–150 гривен, но в сезон что-то снять практически нереально. Еще вариант: папа,