Миллениум. Часть 2 - Анна Чарова

Мама аж со стула вскочила и уставилась на меня, словно я экзорцист, желающий изгнать из нее демона. Почему-то мне показалось, что она мечтает, чтобы я скорее закончила. С каждой музыкальной фразой ей становилось все невыносимее признавать мой талант и свое поражение.

Скачки и пассажи мне тоже покорились, хотя мать ждала моей ошибки. Это было очень заметно. И педаль, все прозвучало, как нужно.

Мать сдалась. Она снова села на стул и замерла, дожидаясь, когда я закончу. Я сыграла финальную фразу и отодвинулась от инструмента. Да, признаюсь, я устала. Это произведение потребовало большой физической нагрузки, зато каков результат!

Мать была раздавлена. Ирония судьбы — она терзала меня этим всю жизнь, а сейчас ее убивает результат. Потому что я больше не серость и бездарность, и она не может этого не признать.

— Я могу идти? — спросила я, закрывая крышку пианино.

Мама смотрела в пол, прикусив губу. Она кивнула и, как только я встала, села на мое место, снова подняла крышку и начала играть, словно проверяя, кто талантливее, она или я.

Я улыбнулась ей в спину.

— Ма, я забыла спросить. Можно мне к Тане?

Мать, не прекращая играть, отрешенно сказала.

— Ступай. Только Марину позови.

Пока мать не передумала, я рванула вниз по лестнице и поспешила убраться из зоны поражения. Отбежала к соседнему дому и услышала мелодию, льющуюся из нашего распахнутого окна. Мелодия прервалась. Видимо, матери что-то не понравилось. Донёсся Маринин возмущённый вопль, и я поняла, почему наша соседка снизу — кажется, её зовут Лена — такая припадочная. Мы же были маленькие, не играли — били по клавишам каждый день: сперва Марина, потом я.

Слушать дальше я не стала, побежала к Танюше, на ходу вспоминая, что не позавтракала. Ну и ладно. Чтобы голова не кружилась, купила у бабули кулёк жареного арахиса за пятьдесят копеек: половину съела, половину оставила подруге.

Она была дома и ждала меня.

— Проходи, — жестом Таня пригласила меня в комнату, огладила на себе сарафан, который я ей подарила, крутнулась. — Как тебе?

И я увидела в картонных, аккуратно обрезанных коробках инжир, разложенный по сортам: фиолетовый, розовый, белый. Коробок было шесть. Они стояли по три друг на дружке, примотанные скотчем; из него же Таня сделала ручки.

— Ну вообще красота, — потёрла руки я и спохватилась: — Но у нас нет весов. И пакетов нет.

— Весы у мамы есть, вот они, — она достала из рюкзака розовую сову со шкалой и стрелкой и единственной лапой‑крючком.

— А они правильно показывают? — засомневалась я.

— Да не всё ли равно? Бабки фрукты вообще пакетами продают. Пакет — пять гривен, и всё.

— Пакет, — сказала я.

— Пакеты тоже есть! — она продемонстрировала торчащие из рюкзака белые «маечки» и похвасталась: — Специально вчера на рынок бегала, купила.

— Хвалю! — сказала я. — Находчивей Мюнхгаузена нет!

— Ты тоже подвиг совершила: от матери в такую рань сбежала. Куда пойдём торговать? Давай прямо тут, в переходе, встанем, где прокурорша милостыню просит.

Я представила, как мы стоим с коробками и зазываем покупателей, и оторопь взяла. Весь мой жизненный опыт хвост поджал и заскулил: «Позор! Позор!» Меня всю жизнь воспитывали так, что торговать — это позор, всё равно что милостыню просить. «Продавщица» в устах матери имела столь же негативный оттенок, как «проститутка». Стоять за прилавком — всё равно что на дороге себя предлагать. А вдруг нас увидят одноклассники? А если вообще мама? Надо подумать, где встать так, чтобы она нас не заметила и никто ей не донёс.

Овощной рынок точно отпадает — он прямо возле дома; на «Спартаке» — тоже. Там все из института бродят. Остаётся уехать к автовокзалу или на десятый микрорайон. На десятом мало туристов. Ещё как вариант — поехать в Ливадию, на пляж. Вот там точно никто не увидит.

— Эй, что с тобой? — Таня щёлкнула пальцами перед моим лицом. Я встрепенулась.

— Думаю, куда податься.

— Придумала? Чем тебе переход плох?

— Давай поедем туда, где у нас не будет конкурентов? — проговорила я, стараясь, чтобы звучало бодро, а не жалобно.

Таня недоумённо уставилась на меня.

— Да какие конкуренты? У нас того инжира — слёзы. Ты чего выдумываешь?

— Я просто подумала, что там мы можем продать дороже.

Танина жаба захлопала в ладоши.

— Где — там?

— Возле Ливадийского пляжа. Поехали?

Таня на секунду задумалась, мысленно посовещалась с жабой и согласилась.

— Идём.

— А ты взвешивала инжир? Сколько получилось? — спросила я.

Она вытащила бумажку из кармана рюкзака и зачитала:

— Розового — семь килограммов. Белого — пять. Синего — четыре. И вон ещё, — она кивнула на стол, где стояли майонезные баночки с вареньем — шесть штук. Это из увяленного и помятого. Две твои.

— Здорово! Спасибо. Но восемь килограммов — это прилично, — воскликнула я, представляя, как мы потащим ноши к пляжу: там ведь от маршрутки нужно идти через парк, а потом долго спускаться по лестнице.

Таня уже считала денежки, поэтому трудности её не смутили.

— Ничего страшного. Идём!

Как раз когда мы шли по переходу — там, где Таня предлагала встать, — к остановке, встретили химичку. Хорошо, что я придумала с Ливадией!

Маршрутка пришла быстро, даже освободились два места на галёрке. Мы протиснулись туда с коробками, уселись и поехали на конечную.

Всё-таки Ливадия — свой мирок с налётом разрухи. Но это не облупившаяся краска, а будто стёртая позолота. Всё тут дышит стариной: и старинные дома из серого камня, и замшелые подпорные стены, и разбитые мраморные балясины. А пахнет хвоей и лавровым листом.

Как давно я тут не была! Хоть и ясно, что теперь я тут живу и никуда от меня не денется родной город, иногда накатывает ощущение нереальности происходящего — так, что хочется вцепиться в ствол пальмы и держаться за неё.

За воротами — Ливадийский дворец, празднично‑белый, по современным меркам скромный. И никаких золотых унитазов! Я была внутри дважды. Как сейчас помню мужа, который фотографировался с портретом своего кумира — Бенкендорфа.

Мы немного прошли вниз, остановились передохнуть возле фонтана. Будто поджидая нас, разом включились брызгалки, поливающие газон. Таня крикнула: «Расстрел!» — и