Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин

В редакцию «Современника» номер принесли в половине двенадцатого. Разговор в кабинете длился недолго, но окончился тем, что в четвертом часу в конторке сели писать статью. Про то, что опыт на одной губернии есть подмена реформы всеобщей, и что опыт этот, ежели он будет признан удачным, послужит лишь к затягиванию дела на годы, а ежели неудачным — к тому, что о всяком освобождении придется забыть еще на двадцать лет. Ругались в кабинете всерьез, но ругались, уже подбирая выражения: одно дело было критиковать безвестного автора в журнальной полемике, другое — спорить с высочайшим рескриптом, где-то же самое названо «соответствующим видам правительства».

В посольстве на Английской набережной номер читали еще позже и совсем иначе. Сэр Крэмптон прошел с ним в кабинет, закрыл за собой двери и просидел один с четверть часа. По всему выходило, что дело он провалил. Мало того что подставу с купцом обнаружили и кончилось это нотой протеста — теперь выяснялось, что пока он возился с подставой Винокурова с последующей вербовкой, юноша довел свою реформу до высочайшего рескрипта, и его имя в этом рескрипте стоит. Такой промах Крэмптон не прощал ни другим, ни себе. Но действовать бездумно нельзя. Он вынул из ящика лист, написал на нем две строки, запер лист в бюро и позвонил, чтобы подавали экипаж в город: следовало знать не только то, что говорят в салонах, но и то, что говорит простой рабочий и крестьянин, кого этот рескрипт касается. И узнать это желательно не только из отчетов, но и лично «понюхать воздух» города.

К вечеру Петербург забурлил по-настоящему.

В кондитерских у Каменного моста, где всегдашний люд читает газеты, стоя, с чашкой в руке, спорили до хрипоты. На Невском у Доминика к одиннадцати часам разговор о «саратовской пробе» шел за каждым столиком, и лакеи слышали его безошибочно: кто-то обличал реформу, кто-то одобрял, некоторые сулили разорение дворянству, предсказывали бунт, вспоминали Сперанского, пророчили отставки. Спорили не о механизме, которого почти никто не знал, а о том единственном, что было всем понятно: начали. Начали с одной губернии, но дело перешло от слухов и разговоров к конкретным поступкам. И начал государь. А главное — критиковать его указ на страницах журналов станет в разы сложнее и действовать надо с оглядкой.

* * *

Утро началось для меня как обычно. И так как я газет не читаю, и «правительственный вестник» не выписываю, то и о грядущем бурлении во всех слоях общества столицы я даже не подозревал.

Собирались мы быстро. Настя искала ноты, Александра укутывала Софью, и почти четверть часа ушли на поиски перчаток и на ожидание, пока придомовой кузнец закончит работу с переподковыванием лошадей, чтобы те твердо держались на льду.

В Собрании о том, что делается в городе, не говорили вовсе. Швейцар взял шинели, музыканты расселись по своим местам, Генрик разложил ноты, и до четырех часов мы занимались одним: партии, паузы, дыхание, где кому вступать. Завадский вздыхал и по-стариковски кряхтел, что у него пальцы стали ныть от столь долгой игры, Тишков ворчал, что не может играть за двоих, пока Бродникова нет — он, оказывается, приболел, гитарист Иван опоздал на полчаса и долго извинялся. Ни слова про реформу, ни слова про указ — и не мудрено: в зале с утра никого, кроме нас, не было, а те, кто заходил, стояли у дверей и слушали музыку.

О том, что что-то стряслось в столице, я узнал не от людей, а от гомона улицы.

На Невский мы выехали, когда совсем стемнело, и сразу стало видно: город не такой, каким я оставил его утром. В лавках у Гостиного двора не гасили огни, хотя час был поздний. У кондитерской на углу Морской стояла плотная кучка народу, и в середине кто-то держал лист над головой и читал вслух; оттуда долетало одно слово, повторенное разными голосами. По тротуарам шли и стояли люди, которых в этот час тут обыкновенно нет: чиновники без шуб, извозчики без седоков, кухарки с корзинами, задержавшиеся у чужих ворот. У ресторанных стекол разговаривали громче, чем разговаривают в Петербурге.

— Роман, — сказала Настя, привстав на скамье, — что там у них?

— Не разберу, — ответил я. — Поедем, дома разберемся.

Дальше двигались молча. Тихон то и дело осаживал лошадей на раскатанном льду, и когда мы свернули в наш переулок, я увидел, что и во дворе доходного дома стоит народ — кухарка из бельэтажа, водовоз, два извозчика, которые в это время обычно спят на козлах. Все они смотрели в одну сторону, на каморку под лестницей у ворот.

Домовник вышел мне навстречу сам, еще прежде, чем Тихон осадил лошадей. Вышел без шапки, на мороз, и поклонился в поясницу — так, как не кланялся мне ни разу за все месяцы, что я тут живу.

— Роман Сергеевич, — начал он, — а правда, что это о вас пишут? — спросил он, стоило мне сойти с подножки кареты.

— Обо мне? — удивился я.

И домовник Егор Петрович с готовностью протянул мне газетный лист.

Я взял его и развернул к свету фонаря. Окружающие нас люди затаили дыхание.

Это был «Правительственный вестник», свежий, еще пахнущий типографской краской, из тех, что расходятся по лавкам и присутствиям. Половину первой страницы занимал рескрипт, данный саратовскому губернатору: государь, рассмотрев проект устройства быта помещичьих крестьян, признал изложенные в нем основания соответствующими видам правительства и повелел ввести их в Саратовской губернии прежде прочих мест империи — как опытное поле, на котором следует выверить дело на живом хозяйстве. Ниже, тем же ровным писарским шрифтом, стояло мое имя, и было упомянуто, что я удостоен за труды высочайшего благоволения и золотой медали на владимирской ленте. Неудивительно, что домовник в первую очередь на меня подумал. Имя мое ему известно, и курьера из императорской канцелярии он точно видел. А вот ниже под рескриптом шел указ Сенату: принять к исполнению и обратить положения проекта в законодательную форму, не оставляя места ни для произвольных толкований, ни для проволочки.

Я прочитал раз, потом другой. Слова стояли на месте, порядок их не менялся, и от этого делалось странно: я держал