Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин

— Ну что, ваше высокоблагородие? — спросил Егор Петрович, из лести обратившись даже ко мне выше, чем положено. Он стоял в шаге и смотрел на меня так, как смотрят на человека, от которого ждут ответа и для себя, и для всех, кто был рядом.

— Все верно, — сказал я. — Как написано, так и есть.

Мужик выдохнул и вытер ладони о полу сюртука.

— Господи, — сказал он. — Дождались-таки. А то я уж думал, только слухи о той реформе и останутся. У нас-то в лавке нынче с утра до вечера про одно: мужиков, говорят, отпускают. А как, чего — никто не знает. Толкуют всякое. Бабы плачут, что земли лишат; извозчики говорят, будто всех по городам распишут, кто куда хочет; а один тут сказывал, будто помещиков совсем отменят. Мне-то, простите на слове, боязно: у меня брат в Саратовской губернии на оброке живет, а нынче как ему будет — не разберешь.

Он замялся, потом все-таки сказал, что было у него на языке с той минуты, как он увидел меня во дворе:

— А вы бы… не пояснили, Роман Сергеевич, коли время и желание есть? Про то, как оно выйдет. Хоть в двух словах, по-простому. Мы люди маленькие, нам бы понять, к чему готовиться.

Тишина на улице словно стала гуще — не один домовник ждал моего ответа. Я не стал отнекиваться и увиливать. Понял, что теперь такое будет на каждом шагу, и лучше начать привыкать, что мне не единожды придется растолковывать, что имеется в виду в моей реформе.

— Никого разом не отпускают, — сказал я ему. — Свобода дается в рассрочку, а не в один день. Мужика не гонят в поле нагишом: подворье с домом и землей переходит ему в собственность без выкупа, и по наследству тоже — детям. Помещик не вывозит хлеб на сторону, покуда крестьяне не выкупили свою норму. Оброчных собирают в артели по промыслу, и управляет ими поначалу тот же помещик, но уж на других правах: не как хозяин человека, а как хозяин дела, за долю от дохода. Не справляется — артель из-под него выходит, и он получает одно жалованье, покуда долг не выкуплен. Казна при этом не платит ни копейки за вас всех.

— А долг-то наш откуда? — спросил он быстро. — И как его платить? И землю, получается, только на подворье дадут?

— Долг — та цена за выкуп, что и сейчас имеется. Всякий ведь крепостной и до этого рескрипта мог себя выкупить, коли деньги есть и помещик на то согласен. Но вы сами ведаете — то надо разом было вносить, да и сам помещик мог любую цену назначить или вовсе отказать в выкупе. Однако ныне выбора у помещика — соглашаться на выкуп или нет — не имеется. И цена за выкуп полагается твердая. Но понимая, что большинству крестьян она не по плечу, долг растянут, — сказал я. — Платить его можно станет годами, с заработка, и мера его такая, какую человек может нести, не выматываясь. Ежели крестьянин решит от долга уклониться, то недоимку выбивает казна, а не помещик. Ежели помещик будет жать непомерно на собранных в артели крестьян — дело у него отымают и передают другим. Никто не хочет, чтобы вы взялись и тут же побежали. Дело не в глупости мужика, а в том, что человека следует научить работать на себя, прежде чем с него спрашивать.

Егор Петрович слушал, наклонив голову, и по лицу его я видел, как он внутри себя перекладывает это на своего саратовского брата. Да и остальные, чую, станут судачить, когда я уйду. Но пока молчат и ловят каждое мое слово.

— То есть, — сказал он, — ежели у нас спросят: не обманули? Так не обманули?

— Так и скажи: обману тут нет, все по-честному, — ответил я. — Если кто решит в свою сторону тянуть, то с него спросят.

Смысла дальше стоять на улице я не видел. Да и кушать уже хотелось. Сложив газетный лист, который мне передал домовник, я махнул рукой своим дамам и двинулся к дверям парадной.

— Благодарствуйте за газету, Егор Петрович, — сказал я на ходу. — Экземпляр этот я оставлю себе.

Он поклонился снова, с такой готовностью, что я даже неловко себя почувствовал.

Поднимаясь по лестнице, я слышал, как Настя у меня за спиной прошептала:

— Роман, что это значит? Почему ты решил так подробно ему отвечать?

— Погоди, — ответил я. — Давай зайдем.

В квартире было темно и холодно; Тихон остался во дворе, разбираться с лошадьми. Я нашел спички, зажег лампу в гостиной, разложил лист на столе и сел, не снимая сюртука.

И вот тут на меня накатило. Дело сдвинулось. Оно уже не в черновике, не в папке, лежащей в ящике стола у государя. Его вывели на всеобщее обозрение. Напечатали и дали команду принимать закон. Пока я разучивал партии на сегодняшней репетиции, в городе набирали эти строки, и теперь их читают пока лишь в столице, а скоро будут и во всей стране! И мой отец прочтет их тоже. Интересно, как он отреагирует на это? Что будет говорить? Одобрит, или ему не понравится мой проект? Я сидел и смотрел на ровные печатные колонки, и до конца не верил, что мое имя в них не из-за ошибки наборщика.

Когда я только очутился в этом времени, то и подумать не мог, что окажусь в Петербурге, да еще стану работать над столь судьбоносным для всей державы проектом. И не просто работать — его примут! С первых дней я старался просто адаптироваться к новым условиям. Сделать свою жизнь легче, удобнее. Отсюда и мои песни, и рисунки — это лишь способ заработать и получить репутацию, что поможет мне занять хоть какое-то положение в обществе. Чтобы меня судили не только по роду, но и по моей деятельности. Все эти патенты — из той же «оперы». Но потом именно это и привело меня сначала в салон к Елене Павловне, а после — к работе над проектом. Удивительно и невероятно.

Я встал и прошелся по комнате. Настя тихо сидела в углу с