Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин

— Как видишь, — начал я, повернувшись к любимой, — моя работа вышла «в свет». И не в форме статьи для обсуждения, а уже как принятый закон. Закон, который повлияет на судьбы миллионов людей. И конечно они волнуются — переживают, как теперь изменится их жизнь. И лучше, я сам объясню им собственное видение своей работы, чем они переиначат ее в своих головах, неправильно поймут и начнут бузить.

— Я поняла, — кивнула она.

— И вот еще что, — продолжил я, — не только обычные люди могут превратно понять смысл реформы. Мне надо написать письмо отцу.

— Сергею Александровичу? — удивилась она.

— Да. Телеграммы тут будет мало. Надо, чтобы он судил о моем начинании не с чужих слов. Да и обидеться может, если я не дам ему развернутого ответа. Подождешь? Вы пока идите, ужинайте, а я сяду за письмо.

Настя спорить не стала. Только попросила, чтобы я не задерживался.

Я достал из стола лист плотной бумаги, поставил лампу поближе, очинил перо и сел. Писал долго, не жалея слов — про то, почему рескрипт начат с Саратовской губернии, а значит, и с Царицына, где у нас половина знакомых, и с Дубовки, где живут наши родственники. Про то, что на выкуп государство денег не даст и помещикам придется не продавать крестьян, а становиться управляющими у своих же бывших людей, а это будет им нелегко, ведь придется ломать привычное отношение к крепостным, и на такие уступки помещики пойдут не сразу. Про то, что статьи в журналах с этого дня начнут плодиться, а писать в них будут всякое, и что отец должен знать: часть того — правда, а часть выдумана людьми, которые о деле имеют сведения понаслышке, или вовсе хотят всячески меня очернить. И что если Леонид Валерьевич или тот же Губин, или граф Свечин, или кто другой станут с ним говорить, ему не следует оправдываться и гадать вслух. Пусть говорит то, что я написал, и добавляет, что прочее скажу я сам, когда приеду.

Особенно подробно я написал о том, как теперь стоит вести дела с крестьянами не только нам, но и нашим соседям, и что необходимо им говорить. Не потому, что боялся их мнения, а потому, что знал, как это бывает в уезде: там не спросят у бумаги, а спросят у отца, и первое его слово, сказанное неверно, разойдется потом по всей Дубовке быстрее любого указа. Не хотелось мне, чтобы папа от моей же славы выглядел перед ними глупо и, не зная, принялся домысливать — «может — так, а может и эдак». Он должен был держать все сведения из первых рук, стало быть, из моих. Иначе мы оба, а с нами и наш род, окажемся в неловком положении: он — за незнание дела, в котором стоит его фамилия, а я — за молчание.

Закончив, я перечитал написанное, поправил два места, где выходило излишне мудрено, и запечатал. На конверте, поверх адреса, размашисто вывел: «С самым срочным отправлением» — и полез в карман за деньгами: Тихон поедет сразу, не дожидаясь утра, и на почте за срочность уж придется платить вдвое, если не больше.

22 января 1860 года

Петербург. Зал Дворянского Собрания

Приехали мы в Собрание к десяти утра, что по местным меркам довольно рано, но уже застали музыкантов на местах. Швейцар, тот самый, что всегда брал у меня шинель обеими руками, нынче сказал «доброе утро, ваше высокоблагородие» так, что я невольно оглянулся — не за спиной ли у меня кто-нибудь стоит. Впрочем, в зале о «Вестнике» по-прежнему не было сказано ни слова, и Генрик, поднимаясь навстречу с нотами в руке, думал только о деле.

На текущий же момент наша работа шла следующий образом. Мы прошли уже все партии по отдельности и почти все вместе: музыканты знали свои заходы, Настя держала текст без промаха, а барабан Завадского вступал там, где положено, хотя иногда старик и промахивался, особенно под конец репетиции. Шероховатостей оставалось много. Гитарист Андрей в третьем куплете неизменно уходил вперед на полтакта, Тишков играл за двоих, потому что Бродников слег от простуды, и Григорий Лукьянович ворчал, что от такой игры у него к вечеру рука отнимется. Но по существу это была уже не учеба новому, а тренировка слаженности, и я это слышал.

— Есть у меня еще две вещи, — сказал я Генрику, когда мы присели передохнуть.

Он поднял голову.

— Что-то новое? — уточнил он.

— Нет. Одна песня, которую я исполнял еще в Царицыне, перед семьей друга. Называется «Колобок», другую по случаю пел в бане, когда с Федором Михайловичем парились. Она так и называется — «Банник».

— Названия у вас, Роман Сергеевич, — усмехнулся Генрик одними губами. — За всю жизнь я не слышал столько странных названий, сколько услышал от вас. Ноты?

— Нот нет, — развел я руками.

— Тогда спойте по-простому, как пели в Царицыне. Поглядим, куда это может лечь.

Я спел вполголоса, оба раза по куплету и припеву, отбивая рукой по колену счет. Про колобка — с тем нарочитым нагнетанием о большом зле, которое держится только на честном темпе и развалится, если хоть чуть отстать. Про банника — уже более весело и задорно, но с грустью в оконцовке от тяжкой судьбы нечистого.

— Вот оно как, — сказал Венявский и надолго замолчал, глядя в свои листы так, будто прикидывает, где что вставить.

Я смотрел на него и в который раз думал о том, чего не сказал и не скажу никогда. Слова этих песен не мои. Не мои и те, что записал Савич в Воронеже, и «Гангут» с «Петропавловском», и «Жизнь за царя». Все они пришли оттуда, откуда пришел и я сам, и там у каждой были свои авторы, свои голоса, свои полные залы. Я уже привык к тому, что здесь они мои целиком — от первой до последней строки — и мне уже не нужно делать усилие над собой: слишком много мне дал этот обман, чтобы его стыдиться. Но иногда, вот как сейчас, посреди зала, где сидят живые музыканты и ждут от меня нот, я на короткое мгновение видел все это с той стороны и чувствовал себя неуютно, как