"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост
— Второй раз?
Гурьев посмотрел на него.
— Ты думаешь, я в ноябре прошлого года не читал рапорт участкового по Слободе? — сказал он. — Там про порчу имущества на трёх домах. Три насечки на столбе калитки, дом двенадцать по Тополиной. Радченко тогда сам съездил и написал.
Астахов молчал.
— Я тебя не спрашиваю, что это значит, — сказал Гурьев. — Я тебе говорю: продай дом.
— Не продам.
— Знаю, — сказал Гурьев. — Иди работай.
Шмелёв вышел на службу восемнадцатого ноября, с палкой, и обставил это так, что об этом говорили в отделе три дня.
Он приехал к восьми, поднялся по лестнице пешком, отказавшись от помощи стажёра Вити с таким выражением лица, что Витя ещё неделю боялся к нему подходить, и вошёл в кабинет двести шесть с палкой наперевес.
— Так, — сказал он, оглядываясь. — Что тут без меня? Кондиционер починили?
— Нет.
— А батареи?
— Топят.
— Ну хоть что-то. — Он повесил куртку и сел за свой стол. — Мишань, я тебе сразу говорю: три месяца я на выезды не хожу, врач запретил. Я сижу, я бумажный человек, я теперь как Гурьев, только без кабинета.
Он открыл ящик стола и обнаружил там свой вентилятор.
— О, — сказал он. — А кто его убрал?
— Я. Октябрь.
— Логично, — согласился Шмелёв и убрал обратно.
Полдня он вникал.
К обеду он знал по делу Изотовой всё, что можно было знать по бумагам, и половину того, что в бумаги не попало.
— Значит, ей ничего не обещали, — сказал он.
— Ничего.
— Мишань, я двенадцать лет ловлю людей, и я тебе скажу так: это самое поганое из всего, что я про эту историю слышал. — Он потёр колено. — Потому что если бы ей пообещали, я бы понял: манипуляция, обещание, корысть. А тут человек написал: «я не знаю, вернётся ли что-нибудь». И она пошла с молотком.
— Она пошла, потому что ей сказали, что она не сумасшедшая.
— Вот именно, — сказал Шмелёв. — И вот это, брат, работает на любом. На мне бы сработало.
Он поднял голову.
— Я серьёзно, — сказал он. — Если бы мне полтора месяца назад, когда я лежал в реанимации, кто-нибудь прислал письмо и объяснил всё, что со мной было в том переходе, — я бы это письмо перечитал двести раз. И написал бы ответ.
Астахов молчал.
— Я к чему, — сказал Шмелёв. — Я к тому, что мне до сих пор никто ничего не объяснил, и я сам просил не объяснять, и я про это не жалею. Но ты имей в виду: я в этой очереди стою. И полгорода в ней стоит, просто они пока не знают.
Он придвинул к себе папку.
— Ладно. Работаем. Что у нас есть на писателя?
— Ничего.
— Не «ничего», — сказал Шмелёв. — У нас есть три вещи, и я их выписал, пока ты ходил обедать. Первое: он в городе не первый год. Второе: он знает такое, что можно узнать только вблизи, — телефонный разговор Сомова с сестрой, например.
— И третье?
— Третье мне не нравится больше всего, — сказал Шмелёв. — Он пишет письма только тем, у кого недавно умер близкий. Крайнов — жена, декабрь. Сомов — брат, март. Изотова — муж, февраль.
Астахов медленно выпрямился.
— Все трое — за один год.
— Все трое за один год, — сказал Шмелёв. — И все трое, Мишань, — по нашему городу. Значит, он их где-то берёт. Не из воздуха. Есть какое-то место, где он видит людей, у которых только что кто-то умер.
Он положил ручку.
— И вот тебе список мест, — сказал он. — Больницы. Морг. Загс. Похоронные конторы. Кладбища. Собес. Нотариусы.
— Их в городе сотни.
— Сотни, — согласился Шмелёв. — А человек один, и он в них где-то сидит уже лет пять, а может, и двадцать пять. Тихо. Никому не мешает.
Он посмотрел на Астахова.
— Тебе это ничего не напоминает? — спросил он.
Двадцать восьмого октября, ровно через год после того утра в Заречном парке, Астахов заехал к Ильчукам.
Ксюша училась в девятом классе и была этим по-прежнему оскорблена, но уже вяло.
Марина резала пирог.
— Год, — сказала она вдруг, когда Ильчук вышел за чайником.
— Что?
— Год, как вы к нам ходите. — Она посмотрела на Астахова. — Первый раз вы пришли в феврале. Я считала.
— В феврале.
— Ну да, я и говорю: почти год. — Она положила нож. — Михаил Сергеевич, я вам хочу сказать одну вещь. Я её долго думала.
— Говорите.
— Я знаю, что вы к нему ходите, а не к нам, — сказала Марина. — И я знаю, что с Серёжей что-то не так, и что вы про это знаете. И я вас об этом никогда не спрошу.
Астахов молчал.
— Не потому, что боюсь, — сказала она. — А потому, что мне сорок лет, у меня дочь в девятом классе и второй год спокойной жизни. Я это заработала.
Она снова взялась за нож.
— Вы ходите, — сказала она. — Ходите, сколько надо. Только садитесь уже за стол по-человечески, а не в прихожей.
К матери Астахов поехал в первых числах ноября.
Нина Егоровна встретила его в дверях и первым делом сказала:
— Тебя восстановили.
— Восстановили.
— Мне тётя Люба сказала. Она мне звонила.
— Тётя Люба звонила вам?
— Она мне с апреля звонит раз в две недели, — сказала мать спокойно. — Мы с ней договорились.
Астахов постоял в прихожей.
— Мам.
— Разувайся.
Они сели на кухне. За окном шёл первый снег — мокрый, ноябрьский, тающий на асфальте, — и Нина Егоровна поставила чайник и достала варенье.
— Ну, — сказала она. — Ты решил?
— Нет.
— Год прошёл.
— Прошёл.
Мать села напротив.
— Я тебе не тороплю, — сказала она. — Я тебе про