"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Какую?

— Что я двадцать восемь лет думала не в ту сторону, — сказала Нина Егоровна. — Я всё думала: соглашаться или отказаться. А это, Миша, вообще не тот вопрос.

— А какой?

— А такой, что с ними невозможно договориться о безопасности, — сказала мать. — Отец договорился — и Витя погиб. Настя отказалась честно — и её не стало. А ты вообще ни то ни сё, и тебя за этот год чуть не посадили и чуть не убили дважды.

Она разлила чай.

— Из чего я делаю вывод, — сказала она, — что дело не в них.

Астахов поднял голову.

— Мам.

— Ты подумай сам, — сказала Нина Егоровна. — За этот год всё, что с тобой было, шло не от них. Ни один из тех, кого ты брал, не был из ихних. Это всё были люди, Миша. Наши, обыкновенные, из этого города.

— Один был не человек.

— Ну один, — сказала мать. — А остальные?

Она посмотрела на него.

— Я к чему веду, — сказала она. — Не решай про них, пока не поймёшь, кто пишет письма. Потому что мне кажется, что это разное, и что ты это перепутал, и что перепутала я, когда двадцать восемь лет боялась не того.

Кожухарь позвонил в начале декабря и предложил встретиться не в управлении.

Они сидели в столовой на Стеклова, где кормили дёшево и невкусно и куда никогда не заходили ни следователи, ни опера.

— Я вам должен сказать одну вещь, — сказал Кожухарь, размешивая чай. — По протоколу я не обязан, но я вам скажу.

— Слушаю.

— Я поднял по области нераскрытые за пятнадцать лет, — сказал следователь. — По одному признаку: потерпевший — лицо, личность которого не установлена, при наличии у него документов.

Астахов отложил вилку.

— Сколько?

— По области — двадцать девять, — сказал Кожухарь. — Из них по Северодольску — одиннадцать. Из них девять — то, о чём вам говорил ваш эксперт: примерно раз в десять лет.

— А остальные два?

— Остальные два — этого года, — сказал Кожухарь. — Ваши, августовские.

Он положил ложку.

— Михаил Сергеевич, я двадцать два года в следствии, — сказал он. — Я не верю в мистику, в заговоры и в тайные общества. Я верю в то, что люди делают друг с другом гадости по понятным причинам.

— И?

— И я вам говорю: у нас в городе десятилетиями живёт какое-то количество людей без прошлого, и раз в десять лет кто-то на них охотится, а между этими разами их никто не трогает и никто не ищет. — Кожухарь смотрел ему в лицо. — Это не мистика. Это факт из базы данных. И я хочу знать, что это.

Астахов молчал.

— Вы знаете, — сказал следователь. — Вы знали ещё в августе.

— Богдан Тарасович.

— Не отвечайте, — сказал Кожухарь. — Я не спрашиваю официально. Я вам скажу, что я думаю, а вы поправите, если совсем мимо.

Он отодвинул чашку.

— Я думаю, есть какая-то община, — сказал он. — Закрытая. Религиозная или этническая, неважно. Люди без документов, живут поколениями, работают на низовых должностях, не лезут на глаза. Такое бывает, это не сенсация. И есть те, кто их не любит и время от времени идёт их убивать. И есть ваш дед, который эту общину описывал в тетрадках, потому что был краевед-любитель.

Астахов долго на него смотрел.

— Это очень стройная версия, — сказал он.

— Она стройная, — согласился Кожухарь. — И она объясняет всё, кроме одного.

— Чего?

— Кроме того, — сказал следователь, — почему в вашей описи под номером двести девять лежит книга, где на каждой странице внизу стоит слово «безвреден» или «истреблять». Я её листал, Михаил Сергеевич. Три часа. Я, знаете, немного читаю по-старому, у меня отец историк.

В столовой гремели посудой.

— И что вы прочитали? — спросил Астахов.

— Я прочитал полторы страницы, — сказал Кожухарь. — Про существо, которое живёт при больнице и снимает чужую боль. С припиской, что его оставили в тысяча восемьсот шестьдесят четвёртом году в Волоцке.

Он встал и надел пальто.

— Я это списал на фольклор, — сказал он. — Я так и написал в справке: «рукописный сборник этнографического содержания». И знаете почему?

— Почему?

— Потому что в тот же день я допрашивал вашего напарника, — сказал Кожухарь. — По ранению. И спросил, что было в переходе. И он мне двадцать минут рассказывал про задержание, чётко, по минутам, как учили. А когда я спросил про фельдшера, который оказывал ему помощь, он мне сказал: «Я его плохо помню, я был в шоке».

Он застегнул пальто.

— Ваш напарник, Михаил Сергеевич, за двенадцать лет службы ни разу ничего плохо не помнил, — сказал Кожухарь. — Это первое, что мне о нём сказали в вашем отделе, когда я о нём спрашивал.

Он положил на стол две сотни за свой обед.

— Я не буду вас больше об этом спрашивать, — сказал он. — Ни сейчас, ни потом. Но если вам когда-нибудь понадобится следователь, который умеет не задавать вопросов и при этом работать, — вы знаете, где я сижу.

Апрельский список Астахов нашёл девятого ноября, в воскресенье, у себя дома, разбирая копии, которые Кожухарь отдал ему официально, с описью, для приобщения к прекращённому августовскому производству.

Копий было шестьдесят четыре листа.

Он смотрел их за кухонным столом, при верхнем свете, четвёртый час подряд, и уже почти механически, когда дошёл до сорок первого.

Это был лист из тетради Изотовой.

Она вела наблюдения аккуратно, круглым почерком, с датами. И между записями за июль она подклеила скотчем клочок бумаги — оторванный угол распечатки, найденный ею, судя по подписи внизу страницы, «в подъезде на Гагаринской, 41, 12 июля, лежал под ящиками».

Астахов посмотрел на клочок.

Это был обрывок такого же списка: тот же шрифт, тот же кегль. Сохранилось четыре строки, из них две целиком.

Верхняя строка обрывалась: «...ая 22, гардероб».

Вторая читалась полностью:

«5. Гагаринская 41, кв. 108. Ж., ок. 25. Не из них. Смотрит».

Третья была вычеркнута — не ручкой, а тем