"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Астахов сидел неподвижно.

— Гордей Никитич, — сказал он. — Я хочу вас попросить об одной вещи, и вы имеете полное право отказаться.

— Просите.

— Ходите по городу, — сказал Астахов. — Как ходили. И если почуете вот это — не болезнь, а закипающее, — позвоните мне. В любое время суток.

Литвин смотрел на него.

— Сорок лет, — сказал он.

— Что?

— Сорок лет меня никто ни разу ни о чём не попросил, — сказал Литвин. — Меня выслушивали, меня били, меня в больницу возили. А попросить — впервые.

Он встал и выключил плитку.

— Буду ходить, — сказал он. — Я и так хожу.

Второй след Лида Ковач нашла на четвёртый день, и нашла не по просьбе Астахова — Астахов был отстранён и ни о чём её не просил.

Она нашла его потому, что работала.

— Богдан Тарасович, — сказала она Кожухарю. — У меня на кирпичном полу два разных следа. Один — резиновый сапог сорок пятого, это покойный. Второй — кроссовок или полуботинок, тридцать восьмой, с довольно новой подошвой.

Кожухарь поднял голову.

— Тридцать восьмой?

— Тридцать восьмой, — сказала Лида. — Женский или подростковый. Я его сначала не увидела, там пыль слоями, а он поверх лёг и частично затоптан. Я его вытянула косым светом.

— Сколько следов?

— Одиннадцать читаемых. — Она разложила снимки. — И вот тут, у лестницы, он стоял. Долго. Обе стопы, разворот, переступание. Минут десять — пятнадцать.

— До или после?

— После, — сказала Лида. — Он поверх крови в двух местах.

Кожухарь посмотрел на снимки.

— То есть человек в обуви тридцать восьмого размера, — сказал он, — простоял четверть часа в подвале рядом с телом, а потом ушёл.

— И ещё, — сказала Лида. — На ящике, на окованном углу, я взяла смыв. И на подставке под книгой есть частичный след пальца, смазанный, но не покойного.

Она собрала снимки.

— И вот что я вам скажу, Богдан Тарасович, хотя меня не спрашивали, — сказала она. — У майора Астахова сорок третий.

Астахов узнал про второй след на шестой день, и узнал не от Кожухаря.

Ему позвонил Гринько.

— Зайдите ко мне, — сказал он. — По личному вопросу.

В кабинете на Заводской он поставил перед Астаховым чашку и сел напротив.

— Я вам ничего не говорил, — сказал он. — Я старый человек, я путаюсь.

— Понял.

— В подвале был второй, — сказал Гринько. — Тридцать восьмой размер. И, судя по всему, женщина, потому что шаг короткий.

Астахов держал чашку.

— И вот вам ещё, — сказал эксперт. — Я закончил по механизму. Удар был не сзади и не сверху. Он был снизу вверх и сбоку, в височную область, и это очень неудобный удар для того, кто выше и сильнее покойного.

— Для того, кто ниже.

— Для того, кто ниже сантиметров на двадцать пять, — сказал Гринько. — И кто держал предмет обеими руками. Я вам это сказать не имею права, потому что вы сейчас проходите как лицо, в отношении которого проводится проверка. Но я вам это сказал.

— Аркадий Львович.

— Молчите, — сказал Гринько. — Я это делаю не для вас. Я это делаю, потому что у меня четвёртая коробка. Я вам про три говорил, помните? Так вот, я в августе завёл четвёртую и уже об этом жалею.

Он допил чай.

— Найдите её, Астахов, — сказал он. — Пока она не нашла восьмой адрес во второй раз.

Телефон Сомова дал два номера.

Первый принадлежал бывшей жене, второй — вахтёру депо, у которого Сомов подрабатывал.

Остальное было пусто: ни переписок, ни почты, ни соцсетей. Пятидесятиоднолетний слесарь пользовался телефоном как телефоном.

Зато у Сомова была почта — обычная, бумажная.

Об этом Кожухарь узнал бы и сам, дней через пять. Он узнал раньше, потому что Шмелёв, гражданский человек с палкой, позвонил своему однокласснику, который двадцать лет работал на почте в Ключах, и спросил, не приходило ли Сомову Леониду Егоровичу чего-нибудь заказного.

Приходило.

Три письма за год: в апреле, в июне и в сентябре. Заказные, без описи вложения, отправитель — Северодольск, отделение на Стеклова, 12.

Отправитель во всех трёх случаях был указан как «Сомова А. И.» с адресом, которого не существует.

— Он их держал дома, — сказал Астахов. — Такие письма не выбрасывают.

Он был прав.

Кожухарь провёл обыск в доме на Заречной, 8 в Ключах и нашёл все три — в тумбочке, под телевизионной программой, аккуратной стопкой.

Первое письмо, апрельское, Астахов прочитал через неделю, в кабинете Кожухаря, куда его вызвали на дополнительный допрос и куда Кожухарь, к его удивлению, положил копии на стол сам.

— Читайте, — сказал следователь. — Мне интересна ваша реакция как оперативника. Не как подозреваемого.

Письмо было напечатано на том же принтере, тем же шрифтом.

«Леонид Егорович.

Вы не знаете меня, но я знаю о вашем брате.

Валентин Егорович умер 18 марта в Северодольской городской больнице №2. Диагноз ему поставили в январе. Врачи сказали вам, что сделали всё возможное. Это правда: они сделали всё, что возможно для них.

Я пишу, потому что кроме врачей рядом с вашим братом были другие.

Вы, вероятно, помните санитара, который заходил к нему без нужды. Вы говорили о нём сестре по телефону 4 марта: сказали, что он «странный» и что после его прихода Валентину лучше.

Я не буду ничего утверждать. Я предлагаю вам проверить самому.

Если захотите — я напишу ещё.

Ответ не требуется. Я узнаю».

Астахов дочитал и положил лист.

— Ну? — сказал Кожухарь.

— Он знает про телефонный разговор четвёртого марта, — сказал Астахов.

— Именно, — сказал следователь. — Я это тоже отметил первым. Мы проверили: разговор был. Сестра подтверждает и слово «странный» подтверждает.

— Значит, либо он слушал, либо ему рассказали.

— Либо он в больнице, — сказал Кожухарь. — Читайте второе.

Второе письмо было короче.

«Леонид Егорович.

Их в городе восемь. Я знаю, где каждый.

Они живут при местах, где людям плохо: при больницах, при рынках, при котельных. Они не стареют. У всех документы