Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин

Так вот как она воспринимает местных дворян. Хотя, чему удивляться, если я почти сразу попал в орбиту Великой княгини и фактически общаюсь только с кем-то из высшего света нашей страны. Потому отвечать я не стал, лишь покрепче сжав ее ладонь.

Телеграфная контора помещалась в двух больших комнатах, где всегда стоял тот особый запах — сургуча, чернил и разогретого железа. За перегородкой стучал аппарат, здесь царила привычная суета, как на телефонных станциях в будущем, еще до того, как появились мобильные телефоны. Когда подошла наша очередь, на нас глянул из-за конторки чиновник в вицмундире, с чернильным пятном на большом пальце, и Настя сразу притихла, будто в церкви.

— Куда-с?

— В Дубовку, Саратовской губернии, — сказал я и положил лист на конторку.

Чиновник надел очки, прочел, шевеля губами, и быстро записал первое послание.

— Это все?

— Нет, есть еще одна, туда же, — сказал я, подавая второй лист.

Подсчитав количество слов, чиновник назвал цену, я расплатился и с чувством выполненного долга понес подготовленный бланк шифровальщику.

— Жаль, что папе так же не сообщишь, — вздохнула Настя, когда мы покинули телеграфную станцию.

— Ничего, — постарался я ее ободрить. — Скоро он сам приедет. А лично все рассказать — это не парой сухих строк передать.

Любимая улыбнулась и согласно кивнула. Мы забрались обратно в карету, Тихон подобрал вожжи, и я ему скомандовал:

— К Собранию. Нам еще песни разучивать.

* * *

Рязань

Очередной город они снова встретили поздним вечером. Дилижанс, скрипя и переваливаясь, втянулся во двор постоялого двора, и ямщик, не слезая с козел, крикнул в темноту, чтобы выходили хозяева.

Ирина разбудила Арину, которая спала, привалившись к ее плечу, и первая выбралась наружу. Затем и девушка двинулась на выход. Ноги после тряски не держали, а юбка отсырела снизу до колен — они периодически выходили по пути, где Арина разминала ноги, проваливаясь в снег, а потом в тепле дилижанса он таял. Постояв немного, держась за грязный борт кареты, вдыхая промозглый, талый воздух, Арина сокрушенно покачала головой. За время в пути она успела возненавидеть этот дилижанс и этих лошадей, и подушки, набитые так скудно, что каждая доска в сидении отдавала в поясницу, и почтового смотрителя, и походную еду. Но еще больше ее нервировало, что пока так и не удалось воплотить свой план в жизнь.

Дорога почти кончилась. Завтра они сядут на поезд, на котором с пересадками доберутся до столицы. А там уже ничего не сделать. Только сегодняшняя ночь и оставалась.

Петр Егорович вылез следом и тут же принялся распоряжаться: расплатился с ямщиком, распорядился насчет багажа, отыскал дворника и отправил его за извозчиком. Он все делал спокойно и обстоятельно, как человек, который умеет обустроиться в любом городе и в любой час, и это спокойствие бесило Арину больше всего.

С самого Тамбова поведение мужчины если и изменилось, то только для них двоих. Для всех окружающих он вел себя как обычно — ни словом, ни делом не выделяя Арину. Все в рамках их «легенды» — простой сопровождающий дочери старого знакомого. Подавал руку, подтыкал плед, спрашивал, не дует ли — и ни одного взгляда, по которому окружающие люди могли бы догадаться, что между ними что-то изменилось. А главное — они ни разу не остались наедине дольше, чем на четверть часа, и каждую такую четверть он рассказывал о своей жизни, о своих дочерях, выражая надежду, что Арина с ними поладит, говорил, что в столице они не задержатся и Арина может не переживать — свадьбу они сыграют в самый ближайший срок. Слово «невеста» он при этом не произносил, будто боялся спугнуть, а выходило хуже: выходило так, что теперь все решено и ждать осталось только Царицына и благословения отца.

В найденном поздним вечером доходном доме им отвели две комнаты в конце грязного темного коридора, одна за другой, и еще третью — внизу, у самой кухни, для прислуги. Арина прошла в свою, оглядела некрашеный стол, кровать под серым одеялом, мутное зеркало над умывальником, и с отвращением села на край стула, не снимая шубки.

— Петр Егорович, — сказала она, когда Скородубов заглянул к ней с фонарем в руке, — а билеты?

— Нынче же и возьму, — ответил он. — Касса на вокзале закрывается в десять, я успею. Не сидите тут голодной, велю подать ужин вам и вашей служанке.

Он ушел, прикрыв дверь, и его шаги затихли где-то в глубине двора. Арина посидела еще немного, глядя на свечу, потом встала и позвала:

— Ирина!

Девушка вошла почти сразу, с сумкой Арининых вещей в руках, которые она готовилась разложить по полкам.

— Садись, — приказала ей Арина и, помолчав, добавила: — И дверь прикрой.

Служанка прикрыла дверь и села на краешек стула, а сумку поставила в ноги, приготовившись слушать хозяйку.

— Сегодня ночью, — заговорила Арина негромко, — надо тебе кое-что сделать для меня.

Ирина слушала молча, но подрагивавшие пальцы выдавали ее напряжение. Уж свою хозяйку она знала, и ничего хорошего для себя от нее не ждала. А Арина продолжила ее наставлять:

— Я позову Петра Егоровича к себе. Скажу, что боюсь одна, что не спится, что до утра далеко. Он придет, уж я постараюсь, чтобы не отказался, — Арина невесело усмехнулась. — Я ему скажу, что мне нужен его теплый бок, что мне без него не уснуть, и что я завтра уже не буду ему мешать. Скажу, что хочу, чтобы он взял меня сам. Понимаешь? Сам. Чтоб не я к нему пришла, а он ко мне. Чтоб через силу, как в романах пишут — страстно, чтобы не слушал, как я отбиваюсь.

Постепенно она говорила все быстрее, и щеки у нее загорелись от открывающейся в воображении картины не хуже, чем на морозе.

— Я ему назначу час. Скажу: приходи ровно в десять, в мою комнату, я буду ждать. А в комнате буду не я. В комнате будешь ты.

Ирина подняла изумленные глаза.

— Но барышня…

— Не перечь! — оборвала ее Арина. — Свечей ты не зажигай, — продолжила она, когда служанка заткнулась. — Ни одной. Пусть в комнате будет темно, как в погребе. Ты будешь стоять у стола, спиной к двери. На тебе должна быть лишь одна