Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин

Мы распрощались, и я вернулся в сани. Настя сидела, уткнувшись носом в воротник.

— Что-то не так? — спросила она.

— Пока не понял, — ответил я честно. — Поехали, нас ждут.

Тихон нахлестнул лошадей, и мы покатили к залу Дворянского Собрания.

На репетицию мы подъехали, когда мороз уже отпустил, солнце стало пригревать необычайно сильно и даже с крыш закапало. В вестибюле пахло воском, духами и протопленной печью; швейцар принял у меня шинель, потом принял верхнюю одежду и у Насти с Александрой. Своей дочке раздеться кузина помогала уже сама.

Венявский нашелся в зале — стоял у сцены и что-то втолковывал Тишкову, поводя смычком в воздухе. Увидев меня, он бросил разговор на полуслове и пошел навстречу. По лицу его я понял: вопросов о моем «прогуле» не избежать.

— Роман Сергеевич, — сказал он, пожимая руку. — Рад, что вы все же появились здесь. Анастасия, здравствуйте, — он коротко поклонился ей, от чего она слегка зарделась, и снова повернулся ко мне. — Признаться, я в недоумении. Вы же сами инициировали нашу работу, а тут вдруг потерялись. Я уж думал, что мы до концерта так и будем репетировать без вас.

— Прошу прощения, но обстоятельства сложились так, что я не мог вчера прийти, — уклончиво ответил я.

— Они были настолько важны, что вы готовы жертвовать репетицией концерта для цесаревича? — Венявский прищурился, но без нажима, скорее с любопытством. — Обычные ваши хлопоты так планов не ломают. И вы мне не показались ветреным юношей. Что же произошло?

Я помолчал. Мне совсем не хотелось еще раз кому-то пересказывать историю про купца, вино и фотографа. Каждый пересказ — это лишний человек, который знает. А чем больше людей знает, тем скорее по Петербургу поползет кривотолк, и тогда не отмоешься: где молва, там и предположения, а где предположения, там и сам черт не разберет, кто прав.

— Случилась неприятность, — сказал я ровно, так как Генрик все также ждал моего ответа. — Довольно серьезная. Но говорить о ней сейчас я не хочу.

Венявский посмотрел на меня внимательно, потом кивнул.

— Хорошо, — сказал он просто. — Я понимаю, мы с вами не настолько друзья, чтобы вы передо мной душу открывали. Да и, положа руку на сердце, не всякий друг должен знать все, — он улыбнулся одними уголками губ. — Я не настаиваю.

Я был ему благодарен за это. Генрик вообще умел не лезть туда, куда не звали — редкое качество, особенно в человеке, который привык разбирать чужую музыку по нотам и докапываться до всякой фальши. Был бы на его месте Модест, то вот он мог и продолжить меня пытать.

— Одно только уточню, — добавил он. — Пропуски еще будут?

— Пока не предвидится, — ответил я. — А если вдруг так сложится, что не смогу — предупрежу заранее. Обязательно.

Венявский кивнул, ставя точку, и перешел к тому, ради чего мы собрались.

— Тогда довольно о неприятностях. Нас ждут куда более серьезные дела.

Он повел меня к сцене, и с той минуты все пошло своим чередом. Музыканты уже сидели на местах — не все, я не видел Бродникова, но остальной костяк труппы был в зале. Настя скромно устроилась на скамье у окна с листами в руках, и я заметил, как она оглядывается, прикидывая, где тут что, будто примеряясь к будущему.

Сначала прошлись по партиям. Генрик разложил на пюпитре наши черновые листы и стал показывать, что он успел добавить за время моего отсутствия и почему решил так сделать. Кое в чем я с ним согласился, но все же большую часть «новинок» убрал. Мне хотелось получить максимально близкое к «эталонному» звучание.

Дальше уже раздали нотные листки музыкантам и принялись за первый «прогон». Вот тут уже я уступил руководство Генрику. У него получалось лучше подсказать музыкантам, в каком месте они не дотягивают ноту, где желательно ускориться, а где — наоборот, сбавить темп.

Первые попытки исполнить композиции вместе с голосом мы предприняли спустя полтора часа. Сначала — только мои сольные партии. А позже и Настю подключили к работе. Не скажу, что все было плохо, но начало положено. Думаю, за недельку мы худо-бедно песни разучим, а дальше останется лишь довести их исполнение до идеала, да составить из них программу, правильно определив позицию каждой песни. Единственная, кому было немного скучно — Софья. Но Александра сумела добыть где-то треугольник и в стороне тихонько обучала дочку наигрывать простенькую мелодию на нем.

Домой мы вернулись уже в сумерках. Настя всю дорогу молчала — устала и под конец чуть не сорвала голос, от чего Венявский чуть ли не в приказном порядке заставил ее прекратить репетицию, да и до утра вообще не напрягать связки. Мне было чуть легче, несмотря на то, что петь пришлось больше.

У крыльца, едва Тихон осадил лошадей, я увидел знакомую фигуру: Артем Михайлович стоял под фонарем, постукивая портфелем по голенищу сапога, и дышал в воротник.

— Роман Сергеевич, — сказал он, завидев меня. — Дождался-таки. Мне бы словом с вами перемолвиться.

Я провел его наверх, чтобы он хоть немного отогрелся в доме. Настя, едва переступив порог, ушла к себе переодеться, Александра побежала на кухню и загремела там посудой, а мы с Синицыным устроились в гостиной у стола с лампой.

Он не стал тянуть.

— Дело ваше забрали из полиции, — сказал он без всяких предисловий.

Я поднял на него удивленный взгляд.

— То есть как — забрали? Куда?

— В третье отделение. К жандармам.

Я на секунду онемел. Во всей этой истории появление жандармов я ожидал меньше всего. Обычный ночной скандал, нечистый на руку купец, выстрел со смертельным исходом — какое тут дело для тех, кто ведает государственной смутой?

— Почему? — спросил я. — Что им до смерти купца? Или… — тут я вспомнил, как государь был недоволен моей связью с персами, — дело не в купце, а во мне?

Синицын расправил плечи, и я поймал в его лице ту особую гордость, с какой человек, к которому обыкновенно относятся как к писаке, вдруг чувствует себя причастным к большому делу.

— А вот тут, — произнес он значительно, — Валерий Валерьевич мне и пригодился. Жандармы, конечно, молчат так, будто