Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин

Пребываю к вам благосклонный

Александръ'.

Читал я молча, а потому, когда поднял взгляд, то увидел недоумевающие глаза Насти и кузины.

— Жалуют медаль, — ответил я на их молчаливый вопрос. — За проект.

Курьер, который все также топтался у двери, будто только этих моих слов и ждал и тут же шагнул вперед.

— Позвольте, ваше благородие, — произнес он и полез в портфель. — Вот и сама награда.

Он извлек из бархатного мешочка медаль и подал мне на ладони, как подают на подносе. Золото было тяжелым и холодным на ощупь. На лицевой стороне, в профиль, был оттиснут сам император — борода, пробор, спокойное лицо. Я перевернул медаль: на обороте вилась надпись «За усердiе». Круглая, крупная, размером почти с мою ладонь в поперечнике. В верхней части была проушина, в которую была вставлена и сама лента, чтобы носить медаль на шее — бордовая, из шелка, с черными широкими полосами по краям.

— Благодарю, — сказал я.

Курьер поклонился, подобрал свой портфель и вышел. Дверь закрылась, и в прихожей стало тихо.

Я обернулся.

Настя стояла с открытым ртом. Но Александра… Александра смотрела на медаль так, будто перед ней разверзлась икона. У нее даже руки отнялись от полотенца, которое она держала, и то медленно поползло на пол. Я в жизни не видел у нее такого лица — не изумления даже, а какого-то растерянного благоговения. Кажется, она в эту минуту впервые по-настоящему осознала, что ее кузен не просто так возился вечерами над какими-то бумагами, а реально работал над делом, которое способно перевернуть жизнь всей страны. И мои слова про «дело государственной важности» — не пустое бахвальство юнца.

— Роман, — первой заговорила Настя, — это ведь от самого государя?

— От него, — кивнул я.

— Значит, об этом обязательно надо сообщить домой! — она всплеснула руками, а на ее лице расплылась счастливая улыбка. — Твоим родным, батюшке, всем! Завтра же сходим на телеграф и отправим телеграмму!

— Сходим, — согласился я. — Только ты этим и займись. Составь текст, а я может от себя пару строк добавлю. Все-таки если я лично о таком писать буду, то боюсь, мне могут не поверить.

Настя зарделась, но тут же подобралась и деловито кивнула, будто только этого поручения и ждала.

Александра все продолжала молчать. Потом нагнулась, подняла с пола полотенце и сказала негромко:

— Вот уж не ожидала, что стану жить под одной крышей с человеком, отмеченным самим государем. Я ведь изгнана из рода. Не дворянка даже.

— Ты лучше — ты моя кузина, — ответил я ей.

— Ты ко мне излишне добр, — вздохнула она и ушла, покачивая головой, все еще не веря тому, что увидела.

20 января 1860 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

До завтра, вопреки словам Насти, мы ждать не стали. Телеграмму она составила быстро. Ей хватило всего десяти минут, чтобы подобрать слова, после чего она положила листок передо мной.

— Вот. Только ты все же проверь, да и сам говорил, что хочешь пару строк добавить.

На листе был адрес — «Дубовка. Поместье Винокуровых», и далее текст: Государь пожаловал Роману золотую медаль «За усердие» за проект реформы и подкрепил его высочайшим рескриптом. Искренне горжусь вашим сыном и своим женихом. Анастасия.

Я прочитал дважды, потом взял перо и не нашел, что еще добавить. Только если от себя отдельную телеграмму писать, а лучше — письмо. Но оно долго идти будет, поэтому сомневался, стоит им заморачиваться. В итоге черканул пару строк для второй телеграммы: жив, здоров, работаю. Мои труды оценены. Люблю вас, ваш сын.

— Этого мало, — сказала Настя, заглядывая мне через плечо. — Отец твой, когда такое прочтет, подумает, что мы шутим. Надо как-то посолиднее.

— Ты считаешь, будто он не поверит мне? — хмыкнул я в ответ. — Я ни разу его не обманывал. И такими вещами не шутят.

— Ну хоть прибавь, что бумага от самой канцелярии пришла и что курьер был в мундире с медными пуговицами. Такие детали выглядеть будут убедительно.

— Тогда платить придется за каждое слово, — сказал я. — А курьер с пуговицами — это как раз то, что в телеграмме никому не нужно. Уж внешний вид, потребный в службе, описан широко и в дополнительных уточнениях не нуждается.

Из кухни вышла Александра, вытирая руки о полотенце. Взглянула на лист через мое плечо и хмыкнула.

— А по мне — так нормально получилось. Кратко и без пафоса. Такому веришь сильнее, чем чрезмерному выпячиванию своих достоинств.

Настя на это ничего не сказала, только сложила лист вчетверо и убрала в ридикюль. И весь завтрак поглядывала на него, будто боялась, что бумага возьмет и пропадет.

Мы вышли из дома ближе к одиннадцати часам. На улице было ветрено, а вчерашняя краткая «оттепель» сказалась на всех прохожих: кто-то старался идти аккуратно, не поднимая от земли глаз, кто-то уже барахтался на льду, проклиная все на свете. Одни сани занесло и те врезались в стену дома. Видя все это, я приказал Тихону не гнать. Уж лучше мы опоздаем, чем попадем в аварию.

— На Почтамтскую, — велел я парню, когда все расселись в карете. — Потом в Собрание.

У Гостиного двора отпирали лавки, и оттуда тянуло теплым — хлебом, кожей, духами из какой-то модной лавки в первом этаже. Настя посмотрела на витрину и вдруг сказала:

— Домой хочу.

— Мы обязательно вернемся, — пообещал я ей. — Вот все дела завершим, и сразу отправимся.

— Нет, — сказала она через минуту, — не вернемся. Столица тебя не отпускает. То дела с этой реформой, то вот — подготовка к концерту. Еще и суд ожидается. Я уж и не знаю, что еще нас ждет, когда все это завершится. Уж и нет большой надежды, что вернемся.

Возразить что-то я не смог и тогда спросил:

— Тебе здесь плохо?

— Суетно, — вздохнула Настя. — Не привыкла я к такому. И боюсь, как бы у тебя опять какая-нибудь напасть не случилась. Дома-то и стены помогают, а здесь… мы словно маленькие