Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман
Гарольд Николсон, обедавший с королевской четой 17 марта, был покорен ее самообладанием. В своем дневнике он писал: «На ее лице играла легкая улыбка, в которой читалось, с каким удовольствием она провела бы этот вечер, если бы не тот факт, что она – королева Англии». Восхищаясь ее «обаянием и достоинством», он невольно проводил параллель с Уоллис, и возникшая в воображении картина была неутешительной: «Не могу отделаться от мысли, какой бы хаос устроила бедная миссис Симпсон на подобном приеме… этот вечер лучше всего показал, насколько немыслимым был бы тот брак»[41].
Взойдя на престол в декабре 1936 года, Георг помышлял о сохранении устоев, а не о революционных переменах. Однако он вступал в свои права в тревожное время, и, как позже писал Хардинг, сами декорации были мрачными: «сцена, на которую ступил король Георг… не была счастливой… международная обстановка с каждым днем становилась все более опасной, поскольку немецкий и итальянский диктаторы продолжали свой жестокий и агрессивный курс»[42]. Свое первое королевское дело он совершил не во дворце, а в доме Уолтера Монктона на Пикадилли, посвятив его в рыцари и неловко заметив: «Ну, Уолтер, не слишком ловко у нас вышло, но ведь мы оба делали это впервые»[43]. Этим жестом он сразу дал понять Монктону, который согласился остаться его генеральным прокурором, что возлагает на него тройную ношу: советника, друга и, что самое важное, посредника в отношениях с герцогом Виндзорским.
Эта сложная роль тут же поставила адвоката в крайне щекотливое положение. Вскоре после назначения он писал королю, не скрывая своих трудностей: «Меня утешает, что Вы понимаете всю деликатность моего положения: с одной стороны, совершенно невозможно и с волками жить, и с овцами дружить, но с другой стороны, я всегда был тверд в намерении заслужить доверие и Ваше, и Вашего брата, и попытаться стать тем “звеном”, как вчера выразилась королева, которое сохранит вашу дружбу. Я уверен, что это звено имеет огромное значение как для общества, так и для нас лично»[44]. На долгие годы миссия по сохранению теплых отношений между братьями стала для Монктона делом всей его жизни – и официальной, и частной.
Тем не менее новый король не замедлил очистить двор от сомнительного окружения своего брата. Первой под удар попала Эмеральд Кунард, одиозная подруга Эдуарда, именовавшая его не иначе как «Божественным Величеством», – ей было указано на дверь. Королева Мария писала своему кузену, принцу Павлу Югославскому: «Боюсь, она принесла Дэвиду немало вреда… Полагаю, никому из нас, да и вообще никому в свете, не следует с ней встречаться»[45]. Участь изгнанника постигла и верного лорда-в-ожидании[46] Эдуарда, Перегрина «Перри» Браунлоу. Впрочем, его отставка была продиктована не столько моральными соображениями, сколько его непроходимой глупостью. Позднее, в насмешливой отсылке к его родовому имению, за ним закрепилось прозвище «Линкольнширский гандикап»[47].
Герцог Виндзорский томился в Австрии, скучая от вынужденного безделья. Даже его ближайший наперсник, Эдвард «Фрути» Меткалф, признавал: «если он сидит без дела, то становится невыносимо угрюмым и раздражительным, и с ним очень нелегко»[48]. Чтобы развеять тоску, герцог нашел себе занятие: он звонил младшему брату и учил его править страной. Беда, как отмечал Монктон, была в том, что «эти советы зачастую шли вразрез с рекомендациями, которые король получал от своих официальных советников в правительстве».
Заикание короля часто заводило беседы в тупик, и Эдуард беззастенчиво пользовался преимуществом своей беглой речи. Монктон отмечал этот разительный контраст: «герцог Виндзорский был особенно быстр в суждениях и принятии решений и блестяще вел телефонные разговоры, тогда как король Георг VI не обладал такой же быстротой и страдал от дефекта речи»[49]. Казалось, Эдуард вознамерился добиться своего, подавляя брата смесью обаяния и нахрапистости. Неудивительно, что вскоре король просто перестал брать трубку. Меткалф стал свидетелем потрясения герцога, когда тому сообщили, что брат сможет поговорить с ним не раньше следующего вечера, «поскольку он слишком занят, чтобы говорить в другое время». Выражение его лица Меткалф описал одним словом: «жалкое»[50].
Главными предметами обсуждения оставались деньги и королевский статус Уоллис. Согласно соглашению, заключенному между братьями во время отречения, герцогу Виндзорскому полагалось ежегодное содержание в размере 25 000 фунтов стерлингов. Эта сумма должна была выплачиваться непосредственно из личных средств монарха, а не из государственной казны, что позволяло сохранить вопрос в рамках семьи и избежать упреков в субсидировании Уоллис за счет налогоплательщиков. Однако, как отмечал Монктон, «советы, которые получал король, мешали ему дать то немедленное и безусловное обещание, которое он сам хотел бы дать, и это пробуждало в герцоге подозрительность»[51].
Ситуацию усугубила утечка в прессу деталей финансового соглашения, что, по словам самого короля, «очень его встревожило». В сердцах он жаловался герцогу: «Я ведь никому не говорил, что мы вообще что-то подписывали… а теперь это стало достоянием общественности, и в самый неподходящий момент, когда как раз решается вопрос с Цивильным листом». Прекрасно понимая, с кем имеет дело, он перешел в наступление: «Неизбежно всплывут вопросы о сбережениях из герцогства Корнуолл, сделанных до твоего совершеннолетия, – уже ходят слухи, что ты скопил из этого источника огромную сумму. Ты должен сказать мне, правда ли это, ведь когда я подписывал бумаги в Форте, я исходил из того, что ты останешься практически без средств к существованию»[52].
Эдуард вспылил, как и всегда, когда речь заходила о деньгах и его чести. «Так ты теперь намекаешь, что я ввел тебя в заблуждение относительно своего финансового положения. Да, я, разумеется, умолчал о сбережениях, сделанных в бытность принцем Уэльским, но я действительно говорил, что мое положение плачевно, и это чистая правда, если учесть тот статус, который мне предстоит поддерживать, и то, от чего я отказался. А теперь ты требуешь, чтобы я отчитался о своих личных средствах? Я не стану этого делать по двум причинам. Во-первых, сумма в 25 000 фунтов, которую ты обязался мне платить, если парламент откажется включить ее в Цивильный лист, была продиктована не величиной моего состояния, а исключительно соображениями приличия –
Ознакомительная версия. Доступно 24 из 121 стр.