Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

Несмотря на то что Джардин с удовольствием ознакомился с отчетами о коронации Георга VI 12 мая 1937 года («одна из славнейших традиций Англии, исполненных церемониальности, величия и пышности»), его куда больше тревожила судьба предыдущего короля. От его прямого начальника, епископа Даремского, поступило сообщение о том, что проведение какой-либо церемонии для Эдуарда и Уоллис не может быть санкционировано ни в его, ни в какой-либо другой епархии, согласно прямому указанию архиепископа Кентерберийского. Это и побудило Германа Роджерса, друга пары и их официального представителя, объявить в прессе: «религиозной церемонии при бракосочетании герцога Виндзорского и миссис Уоллис Уорфилд в Монте не будет…» Мистер Роджерс сообщил, что «не может назвать причину отсутствия религиозной церемонии».

Джардин не скрывал, что был «столь расстроен и разгневан… что потерял всякий вкус к завтраку»[29]. Укрывшись от мира в своей старой армейской палатке, разбитой в саду, он взыскал божественного наставления, и оно не замедлило явиться. Им овладело твердое убеждение: его священный долг – обратиться к Роджерсу с предложением совершить обряд венчания, какими бы ни были последствия. Супруге он так обрисовал свое положение: «[Я] всего лишь никому не известный викарий из бедного прихода, [а предлагаю] то, что надлежало бы совершать в Кафедральном соборе высшим иерархам Церкви», – дух Воинствующего пастыря был непреклонен. Он дал клятву, что «с Божьей помощью я не отступлюсь в борьбе за счастье моего бывшего земного Короля»[30].

Он ошибался, полагая, будто герцог Виндзорский «был человеком религиозных убеждений»[31], однако его инициатива не осталась без внимания: А. Г. Аллен, солиситор герцога, ответил весьма оперативно. Когда Аллен уверился, что Джардин действует от чистого сердца, а не по наущению прессы (или, хуже того, самой королевской семьи), он обратился к нему с просьбой обвенчать пару в замке Шато-де-Канде во Франции, доме франко-американского промышленника Шарля Бедо.

Джардин и не догадывался о том, что адвокат и доверенное лицо Эдуарда, сэр Уолтер Монктон, уже предпринимал попытки отыскать викария, готового провести церемонию бракосочетания. Один из тех, к кому он обращался, У. Ф. Гейки-Кобб из Фарнхэм-Коммон, счел «самонадеянным считать себя, простого смиренного пастыря, подходящим для чести обвенчать Герцога», но выразил принципиальное согласие, если получит на то полномочия от епископа Лондонского. Последний, однако, таких полномочий не дал. Другой священнослужитель, К. Э. Дуглас, знакомый Монктона, высказал предположение, что с точки зрения таинства возражений против самого обряда не имеется[32], и написал: «если возникнут какие-либо трудности с поиском священника… я настолько тверд в своих принципах, что лично буду готов “бросить вызов властям”… проведя церемонию»[33]. Тем не менее в конце концов он признал себя неспособным на подобный демарш.

Любой из них – Гейки-Кобб или Дуглас – был бы более подходящим выбором. Но вот пришел назначенный час, и именно Джардин направился во Францию, неся на себе бремя ответственности и осознавая риски для своей карьеры. Однако глубинная его вера была незыблема: он считал, что Бог «предвидел, уготовил и избрал человека, дабы заполнить брешь, созданную лицемерием, ханжеством и нехристианскими действиями со стороны Парламента и прелатов».

Эдуард покинул Британию в ночь на 11 декабря 1936 года[34] с чувством незавершенного дела. Менее двух недель прошло между проповедью Бланта и отречением, и бо́льшая часть этого времени была поглощена политическими интригами и конституционными спорами. Пока группа измученных людей, включая будущего короля, пыталась осознать перспективы неожиданного царствования, сам Эдуард оставался спокоен, в отличие от многих своих подчиненных. Впрочем, даже его безмятежное состояние было нарушено двумя заботами: вопросом о признании для Уоллис и необходимостью гарантировать им обоим соответствующее материальное обеспечение.

Поэтому 17 января 1937 года герцог написал своему брату: «Декабрьские события – уже история, и нам с тобой остается лишь смотреть в будущее – у тебя твоя жизнь Короля, и ты знаешь, как усердно я старался сделать твое восшествие на престол как можно более легким – и я на протяжении всего твоего правления (которое, надеюсь, будет долгим и великим) и до конца своей жизни буду делать все, что в моих силах, дабы помогать и поддерживать тебя наилучшим образом», и предположил: «впервые в жизни я буду очень счастлив».

Но тучи уже сгущались, пусть даже Эдуард и спешил заверить брата, что «Уоллис и [он] не совершили никакого преступления». Он настаивал: «Лишь ты один можешь развеять кривотолки и опровергнуть слухи, будто вы с Мамой нас не одобряете и что всякий, кто останется нашим другом, получит черную метку в твоей “книге”, или от “нового режима”, как они его величают!» В его словах горькая житейская мудрость («Ты ведь знаешь, сколь очаровательны и милосердны люди, и сомневаюсь, что до тебя доходило, как эти сплетни распускаются направо и налево. Но поверь мне, Берти, это так, и это ранит до чертиков») смешивалась с отчаянной мольбой: «Многие сейчас нас травят, и ты можешь положить этому конец – прошу, сделай это скорее, ради нас, нашего счастья и нашего будущего – ты можешь, и ты должен это сделать»[35].

Разлад между братьями быстро усугублялся. По воспоминаниям Монктона, «возникли определенные сложности, которые требовалось уладить между королем и его братом, сильно докучавшим ему по телефону, и мне было велено поехать и убедить его прекратить это»[36]. Тем временем король готовился к коронации, а за его спиной ползли слухи, будто он страдает эпилептическими припадками и неспособен нести бремя короны. Хардинг позже писал о нем: «его никак не готовили к задаче, что легла на его плечи… его здоровье, вкупе с дефектом речи, создавало для него серьезные физические препятствия»[37].

На фоне своего яркого старшего брата, да и младших – герцогов Кентского и Глостерского – он заметно проигрывал. Пусть бульварные журналы вроде Cavalcade[38] и писали об «обмороках», его реальные проблемы были куда серьезнее: хроническое заикание превращало любое публичное выступление в пытку, а само бремя власти, к которому он был так разительно не готов, делало его глубоко несчастным. Жена Хардинга, Хелен, называла его «совершенно неамбициозным» и утверждала, что «он и его жена были в ужасе от положения, в котором очутились»[39]. Вдобавок ко всему, его изводили беспрестанные денежные требования старшего брата. И словно этого было мало, недавняя интрижка герцога Кентского с моделью Паулой Джеллибранд («следующая миссис Симпсон?») стала той самой гнилой вишенкой на черством торте.

В свете он неизменно держался в тени своей супруги, в которой очарование сочеталось с тонким чутьем,