Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

А во-вторых, я убежден, что было бы грубейшей ошибкой раскрывать личные средства любого члена королевской семьи перед Специальным комитетом. Это лишь смутит тебя и твоих советников, если из-за меня вам придется отвечать на вопросы по этому поводу». Затем, с едва скрываемой угрозой, он добавил: «Я свою часть сделки выполнил, и я уверен, ты выполнишь свою… Мне было бы искренне жаль, да и было бы просто нелепо ссориться из-за этого, – но должен сказать тебе со всей откровенностью: я полагаюсь на то, что ты сдержишь свое обещание»[53]. И в довершение всего он предложил брату арендовать у него Сандрингем и Балморал за те самые 25 000 фунтов – расчетливое оскорбление, которое достигло цели и привело нового монарха в ярость.

Эдуард по-прежнему был всецело во власти Уоллис. 3 января она сказала ему: «Я так удручена поведением твоего брата с самого начала; он явно демонстрирует всему миру, что твоя семья… меня не одобряет… нам, конечно, нужно утверждать свое положение, но как же это будет трудно без малейших знаков поддержки от твоей семьи». Предвидя грядущие трудности («теперь ты понимаешь, что о публикации в Придворном циркуляре и титуле ЕКВ[54] можно забыть»), она сетовала: «Мне ненавистно унизительное положение, как и перспектива пополнить ряды тех бесчисленных титулованных особ, что слоняются по Европе, ничего не знача»[55].

Прояви ее жених чуть больше мужества, он мог бы возразить, что им следовало предвидеть подобное унизительное положение с того самого момента, как они покинули Британию. Но ему оставалось лишь покорно соглашаться. К концу марта Уоллис в сердцах уже называла короля «никчемный брат», после того как тот изложил герцогу свою позицию: «Ты неверно истолковал предложение, сделанное мной в последнем письме касательно нашего соглашения… ты говоришь, что это не твоя вина, но это и не моя вина тоже. Однако я очень надеюсь, ты понимаешь: если это соглашение станет достоянием гласности, парламент тут же заявит, что я косвенно тебя содержу. Это означает, что Цивильный лист будет урезан на эту сумму, что поставит под угрозу мою способность выполнить свою часть нашей договоренности»[56].

Перспектива остаться без денег повергла Уоллис в панику. Она тут же предложила Эдуарду план действий: «Если он и дальше будет обращаться с тобой как с изгоем, совершившим нечто постыдное, и слушать советы тех, кто тебя ненавидит… у тебя останется лишь один выход: поведать миру, как на самом деле с тобой обращается семья, которую ты сам возвел на престол». Это был откровенный шантаж, и дальнейшие ее слова лишь подтверждали это – она требовала, чтобы жених наконец собрался с духом: «Не будь слабаком, не будь грубым, – прояви твердость и заставь его устыдиться». И закончила она на самой действенной ноте: «Я люблю тебя и так жду тебя здесь»[57].

Нашлись и те, кто пытался вмешаться. Уинстон Черчилль, в ту пору всего лишь рядовой член парламента, оставался верным сторонником и другом Эдуарда как до, так и во время кризиса отречения. 24 марта 1937 года он в письме похвалил герцога за «мудрые и осмотрительные»[58] шаги, предпринятые тем после отъезда из Британии. Он также дал понять, что они с Дэвидом Ллойд Джорджем, еще одним союзником герцога, пытаются использовать свое влияние на премьер-министра Невилла Чемберлена, чтобы добиться удовлетворения просьб Эдуарда.

Хотя Черчилль и надеялся, что все можно будет уладить «приемлемым и приятным образом», в разговоре с Монктоном он был куда менее беззаботен. 23 марта он заявил: «Меня беспокоит финансовое положение герцога Виндзорского», добавив, что «очевидно, старшему брату Его Величества, человеку, занимавшему трон, требуется подобающее содержание, обставленное с должной формальностью». В отличие от короля, Черчилль не обманывался насчет истинного состояния Эдуарда, которое в записке Чемберлену он оценил в 800 000–950 000 фунтов стерлингов капитала[59]. Немалая часть этого состояния предназначалась Уоллис, и хотя после отречения ее годовое содержание сократилось до 10 000 фунтов, этой суммы едва хватало на поддержание того пышного образа жизни с драгоценностями и модными нарядами, к которому Эдуард приучил ее, будучи принцем Уэльским. Черчилль видел прагматичное решение: позволить герцогу сохранить свой капитал и получать ежегодное пособие в 25 000 фунтов в обмен на отказ от всех прав на Балморал и Сандрингем.

Однако с таким решением были согласны не все. В начале апреля Клемент Эттли, лидер Лейбористской партии, начал задавать в парламенте неудобные вопросы о любых финансовых договоренностях, связанных с содержанием Эдуарда за счет Цивильного листа. Почувствовав опасность, 8 апреля Черчилль высказал Чемберлену предположение, что «сама мысль о споре между двумя братьями по вопросу о честности, не говоря уже о судебном разбирательстве, стала бы, разумеется, катастрофой первой величины для монархии»[60].

Чемберлен, видевший в Черчилле не более чем «бандита» и «пирата», был убежден, что тот просто пытается загнать короля в угол с помощью своих «мошеннических схем» и «угроз устроить скандал в комитете»[61]. Он не видел никакой необходимости оформлять такое пособие официально. Как следствие, он наотрез отказался признавать или одобрять любую подобную просьбу, из-за чего петиция герцога так и не получила единогласной поддержки.

В довершение всего бывший король оказался изгнанником без родины. В служебной записке Чемберлену Черчилль напоминал, что «во время принятия законопроекта об отречении генеральный прокурор заверял парламент, что добровольное отречение не повлечет за собой изгнания». Он настаивал, что, даже если министры сочтут возвращение Эдуарда в Британию нежелательным, им нельзя позволить принять специальный акт парламента, который бы навсегда закрыл ему путь домой.

Черчилль считал, что «было бы в корне неверно идти на такой шаг, который причинит столько боли и вызовет скандал по всем британским доминионам и в мире, руководствуясь лишь соображениями светских приличий и этикета». Вместо этого он предлагал компромисс: позволить Эдуарду вернуться через несколько лет, когда положение нового короля и королевы достаточно упрочится. Он был убежден: «время – лучший лекарь… а в эти промежуточные годы самое важное – сделать так, чтобы отношения между герцогом, королем и другими членами королевской семьи стали теплыми и непринужденными, дружескими и нежными; чтобы все стремились действовать ради взаимной выгоды и в интересах общества, стараясь всячески помогать друг другу».

Сменив замок Энзесфельд на роскошный отель «Ландхаус Аппесбах» (Landhaus Appesbach) в курортном Зальцкаммергуте, Эдуард продолжал томиться в праздности. Однако мысли его были далеки от досуга. 16 апреля он изливал душу Черчиллю: «Переписка с братом на этой неделе… делает кампанию, развернутую против меня