Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман
Король же тем временем боролся с куда более прозаическими трудностями. Не чувствуя твердой почвы под ногами, он с тревогой думал о предстоящей коронации и сопутствующих ей обязанностях. Его помощник личного секретаря, Алан «Томми» Ласселс, в январе признался сэру Джону Рейту, главе Би-би-си, что «больше всего короля страшит его обращение к народу в день коронации»[63]. Он прекрасно осознавал, что ему никогда не достичь той легкой, почти стихийной популярности, которой пользовался у народа его брат.
Его скованность не ускользнула от внимания его круга. Когда в середине апреля он принимал в Виндзорском замке военного министра Даффа Купера и его жену, светскую львицу Диану, та жаловалась своей наперснице Конрад Рассел, что обстановка была «слишком унылой, тоскливой и непохожей на прежнюю, словами не передать»[64]. Диана, будучи преданной, хоть и язвительной, подругой Эдуарда, и раньше делала сардонические зарисовки для Рассел: то о своих визитах в Форт-Бельведер, где она высмеивала «розовые венецианские жалюзи и розовые простыни» в гостевой спальне, то о прошлогоднем путешествии на яхте «Налин» (Nahlin) в качестве гостьи тогдашнего короля. Та поездка, к слову, обернулась печально известным международным скандалом из-за вопиющего отсутствия такта, которое Эдуард и замужняя Уоллис продемонстрировали всей Европе[65].
С новыми монархами подобной опасности не было, но вместе с ней исчезло и сопутствующее веселье. Диана променяла коктейли и фривольные нравы на «удушающе чопорную» спальню и строгий этикет. Как женщину, ее отлучили от мужского мира «гула, разговоров и выпивки», ожидая взамен, что она будет обмениваться сплетнями со своими наперсницами. Посетовав на собственное платье («высокий вырез и скромный крой, но, боюсь, это хуже стриптиза, потому что сквозь драпировку отчего-то проступают мельчайшие детали анатомии»), она все же признала, что королева была «милой», а атмосфера – «превосходной»[66]. Но стоило кому-то упомянуть Эдуарда и Уоллис, как воздух тут же тяжелел. Она писала Рассел, что королева вела с Даффом Купером высокие беседы «о королевском сане и о себе», но ни словом не обмолвилась «о кризисе»[67]. А отношение своего мужа к королеве она и вовсе высмеяла, перебирая роли для Даффа: «Он у нас кто, д’Артаньян? Нет, Бекингем. Или Босуэлл? Потемкин? Штромзее? Ланселот?» – чтобы в конце вынести вердикт: «Скучно»[68].
И все же, несмотря на свое восхищение королевой, Диана на протяжении всего уик-энда продолжала скучать. Разговор за ужином она отмела как «пустую болтовню», а позже заметила Ченнону, что если Форт-Бельведер можно было сравнить с «опереттой», то Виндзорский замок – не более чем «казенное учреждение»[69]. Как разителен был этот контраст с ее же эмоциональным прощальным письмом Эдуарду в декабре прошлого года: «Мне будет ужасно недоставать вашей грации, вашей “изюминки”, вашей необычности и вашего сердечного отношения к Даффу и ко мне»[70].
И все же король умел сводить счеты. На следующей неделе, принимая в Виндзоре своего друга, писателя Осберта Ситуэлла, он завел разговор о «человеке, которого вы очень хорошо знаете, – человеке, который наговорил в свое время немало глупостей». Намекая на ее самопровозглашенный статус «крысы» – то есть сторонницы его брата, – он сообщил Ситуэллу, что речь идет не о ком ином, как о «ДК». Как заметил Ситуэлл, для членов королевской семьи инициалы – это «своего рода непроницаемый щит, позволяющий сплетничать, формально не называя имен, но при этом давая собеседнику безошибочно понять, о ком идет речь». Этот шифр поначалу сбил Ситуэлла с толку – «глупо, я не смог сразу подобрать правильные имена к инициалам», – но затем его осенило, что речь идет о «[его] старой подруге, леди Диане Купер»[71].
Но такие мгновения были лишь мимолетным отвлечением, ведь над королем, как дамоклов меч, висела грядущая коронация. Службу назначили на 5 мая 1937 года, и королева Мария с «присущей ей энергией»[72] погрузилась в планирование. Однако главным камнем преткновения на пути к утверждению короля как суверена в этот день казалось его заикание. Сама по себе церемония его не слишком страшила. Идею Рейта транслировать ее по телевидению архиепископ Лэнг с негодованием отверг как кощунство, не говоря уже о невозможности скрыть от камер нервные подергивания короля. Подлинный ужас внушала ему последующая речь по радио. Для Рейта, который блистательно организовал трансляцию отречения его брата, было делом чести – и ради монарха, и ради репутации Би-би-си – сделать из короля «хорошего оратора». Он привлек к работе логопеда Лайонела Лога и инженера по внестудийным трансляциям Би-би-си, чтобы помочь королю обрести уверенность для выступления в прямом эфире.
К счастью, и сама коронация, и трансляция прошли безупречно. Тщательно отрепетированная речь короля имела успех: в ней он объявил: «с переполненным сердцем я обращаюсь к вам сегодня вечером… никогда прежде новокоронованный король не мог говорить со всеми своими народами в их домах в день коронации», и заверил нацию: «королева и я всегда будем хранить в наших сердцах вдохновение этого дня». Журнал Time отметил его «теплый и сильный» голос. Миллионы подданных, затаив дыхание, слушали трансляцию у своих приемников. Они знали о его борьбе с заиканием, о том, каких трудов ему стоило каждое публичное слово, и всем сердцем желали ему удачи. Успешное завершение первой в истории коронационной трансляции было встречено всеобщим вздохом облегчения.
Увы, проблемы с публичными выступлениями никуда не делись. 7 мая 1937 года Ченнон стал свидетелем трогательной и неловкой сцены в Вестминстер-холле, где король обращался к премьер-министрам доминионов: он был «запинающимся, жалким, с прерывистой речью и покорной, доброй улыбкой, а все вокруг делали вид, будто он справляется блестяще, – так велико было их желание, чтобы у него все получилось». Как заключил мемуарист: «Было принято его хвалить, ибо все понимали, в каких непростых условиях он оказался»[73].
К счастью, в сам день коронации волнение короля словно испарилось, и помогла ему в этом его искренняя религиозность – черта, столь чуждая его брату. Позже он признавался Лэнгу, что «все время чувствовал, будто Кто-то Другой был рядом с ним». А лейбористу Рамсею Макдональду он сказал, что «временами во время церемонии коронации совершенно не осознавал, что происходит»[74].
И пусть не обошлось без мелких накладок
Ознакомительная версия. Доступно 24 из 121 стр.