Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

Личный секретарь короля, сэр Алек Хардинг, уведомил их, что объявлена «красная» тревога, означавшая, что атака считается неминуемой, и умолял их спуститься в бомбоубежище. Король, все еще менее осмотрительный в отношении перспективы нападения, чем окружающие, настоял на том, чтобы они собрали кое-какие вещи, прежде чем уйти, и королева присоединилась к нему в его гостиной.

Едва они собрались уходить, как королю помешала ресница, попавшая в глаз. Он как раз попросил помощи у королевы, чтобы та извлекла ее, и в этот самый момент в гостиную вошел Хардинг с бумагами в руке, намереваясь поторопить высочайших особ спуститься в безопасное убежище. Однако не успели они и сдвинуться с места, как до них донесся характерный гул, возвестивший о приближении «хейнкеля».

В тот миг лишь и успело сорваться с языка: «А, немец»[9], – как тотчас троица различила два последовательных звука. Сперва – приближающийся рев бомбардировщика, готового обрушить свой смертоносный груз, а следом – пронзительный вой бомб SC50, когда те помчались вниз, во внутренний двор дворца. Две из них детонировали, круша на своем пути камень, кладку и стекло и вздымая в воздух то, что королева позже описала как «огромный столб дыма и земли»[10]. Сомнений не оставалось: это было не просто близкое попадание, а прямой удар по знаковому символу Лондона и всей Британии. План Геринга удался.

Последствия этого удара могли бы обернуться не просто символическим уроном, а подлинной катастрофой, если бы король и королева погибли; однако, по счастливой случайности, им удалось уцелеть. Отходя от окон, они ясно осознавали, что осколки стекла, ворвись они в комнату, неминуемо изрешетили бы их, и поняли, что спаслись лишь благодаря удаче. Премьер-министр Уинстон Черчилль впоследствии так описывал эту атаку: «Будь окна закрыты, а не открыты, все стекло разлетелось бы вдребезги прямо в лица Короля и Королевы, причинив ужасные увечья»[11].

Королевская чета и Хардинг вместе с двумя пажами поспешили в коридор, стремясь отойти как можно дальше от окон. И король, и королева сохраняли спокойствие – то ли благодаря силе духа, то ли от пережитого шока. Кризис разразился, но он не казался непреодолимым. Картина разрушений предстала перед ними, когда они начали спускаться в убежище: во дворе виднелись две огромные воронки, а одна из бомб разбила пожарный гидрант: пламя и вода посеяли хаос и опустошение.

И все же они не дрогнули. Лишь предательская дрожь в коленях королевы выдавала тот страх, что испытывали оба, но даже это не помешало ей осведомиться о самочувствии горничных и других слуг. («Я была так довольна поведением наших слуг… они были поистине великолепны»[12], – писала она позже королеве Марии.) Всего на территорию дворца упало шесть бомб: две во внутреннем дворе, две в переднем, одна угодила в часовню и еще одна – в сад. Каждая из них могла унести десятки жизней.

Та же удача, что уберегла королевскую чету, в то утро сопутствовала и другим обитателям дворца: большинство из них отделались лишь испугом, за исключением троих человек, которым потребовались перевязочные материалы. Как выяснилось позже, это были рабочие, как раз устранявшие в часовне повреждения, нанесенные бомбежкой в начале недели. Бомба разорвалась прямо над их головами, но нахождение под землей спасло их от неминуемой гибели, хотя один из них, Альфред Дэвис, позднее все же скончался от полученных ранений. Ему было суждено стать единственной жертвой самой результативной прямой бомбардировки Букингемского дворца, когда-либо предпринятой немцами.

Не мешкая, король и королева отправились на автомобиле в лондонский Ист-Энд, чтобы воочию оценить масштабы разыгравшейся там трагедии. Увиденные «чудовищные» разрушения повергли их обоих в глубокий шок: сотни подданных погибли или оказались заживо погребены под обломками, а несметное число других лишились крова. В письме королеве Марии королева Елизавета признавалась: «У меня было подлинное ощущение, словно я иду по мертвому городу… Меня так угнетает вид этого ужасного и бессмысленного опустошения. Думаю, это ранит меня сильнее, нежели бомбежка, которой подверглись мы сами». И даже восхищаясь людьми, которых она встречала, их «изумительной» стойкостью и «полнотой боевого духа», она не отпускала горькое осознание: «Трудно было вообразить, что жизнь способна обернуться подобным кошмаром». Но она клятвенно заключила: «В конце концов мы непременно победим»[13].

Вернувшись во дворец, королевская чета ощутила, как к состраданию и жалости присоединяется насущная необходимость прагматичных действий. Хардинг, в частности, понимал всю важность перехвата инициативы, будучи убежденным в том, что Гитлер непременно воспользуется своим пропагандистским успехом. Стараясь несколько смягчить картину произошедшего, он писал своей теще, виконтессе Милнер: «В какие времена мы живем! На это место упало множество бомб, но лишь трое были легко ранены. Меня как-то раз изрядно встряхнуло – когда три бомбы упали во внутренний двор в 30 ярдах от меня»[14]. И он же убедил королеву обратиться к прессе с заявлением, которое бы продемонстрировало тот самый дух несгибаемой отваги, олицетворявший поведение монархов в годы войны. Это обращение сопровождалось тщательно продуманными фотографиями, на которых король и королева стоически взирали на обломки своего дома. Заявление ее было предельно лаконичным: «Я рада, что нас бомбили. Теперь я чувствую, что могу смотреть в глаза Ист-Энду»[15].

Распространившись по стране, эта весть произвела должный эффект на подданных, ощутивших сплоченность со своими правителями. Одна из женщин высказалась так: «Если они причинят вред Королю, Королеве или Принцессам, мы так рассвирепеем, что сотрем каждого немца с лица земли»[16]. Политик и мемуарист Генри «Чипс» Ченнон, известный своим скептическим отношением к королевской чете, писал, что «бомбы, брошенные на Букингемский дворец, сделали Короля и Королеву более популярными… все понимают, что они выполняют свой долг в трудных обстоятельствах»[17][18]. А Луис Маунтбеттен, чья собственная жизнь трагически оборвется четыре десятилетия спустя в результате схожей атаки, отмечал: если бы немцы осознавали, какую «глубину чувств» вызовет их акция, среди них нашлось бы кому порекомендовать «держать убийц подальше»[19]. Однако это событие также продемонстрировало и мощь нацистского режима, ведь атака такого рода была не только задумана и осуществлена, но и едва не увенчалась полным успехом. Как выразился Черчилль: «Это показывает, что немцы настроены серьезно»[20].

Облегчение от того, что король и королева уцелели, было велико, но праздновать было некогда. Под маской стоицизма