Рука на пульсе. Случаи из практики молодого врача, о которых хочется поскорее забыть - Рейчел Кларк

здоровья своих пациентов. Посмею согласиться с тем, что с финансовой точки зрения эти учреждения действительно были крайне неэффективны и что необходимость экономить бюджетные средства требовала их закрытия. Однако, когда при Тэтчер Национальная служба здравоохранения превратилась в более централизованную систему, пациенты, живущие в отдаленных деревушках, потеряли нечто куда более ценное — близкие и, как следствие, доверительные отношения с врачами.

Мой отец, исколесивший полсвета в качестве анестезиолога военно-морского флота Великобритании, решил наконец устроиться семейным врачом в деревне неподалеку от небольшого поселка на юго-западе Англии. Кроме того, в местной больнице он продолжил работать анестезиологом. Здесь рождались дети, умирали прадедушки и прабабушки. Мой отец лично знал каждого из них. Ежегодно пятеро или шестеро из его престарелых пациентов, которым перевалило за восемьдесят, а то и за девяносто, вынуждены были проводить Рождество в сельской больнице. И отец неизменно навещал их в этот день, прихватив с собой все семейство.

Помню, как улыбающиеся медсестры раздавали нам конфеты, а я пыталась как можно больше спрятать в карман, прежде чем мама с папой заметят. Мне едва исполнилось пять или шест лет, и сильнее всего я боялась момента, когда мы покидали медсестер, чтобы встретиться с пациентами моего отца. Мы всей семьей передвигались от кровати к кровати, и я неуверенно вставала рядом с очередным незнакомым человеком, в то время как отец принимался тепло и непринужденно с ним болтать. Порой пациенты были настолько дряхлыми, что мне казалось, будто они вот-вот испустят последний вздох. От запаха йода и различных выделений, который царил в больнице, у меня кружилась голова. Редко когда у кровати того или иного пациента присутствовал кто-то из родственников. Частенько и вовсе складывалось впечатление, что визит семейного врача становился для стариков самым знаменательным событием в Рождество.

Сколько бы я ни переживала, стараясь найти подходящие слова, как бы сильно я ни боялась, что кто-то из пациентов может умереть у меня на глазах, одно было ясно наверняка: эти осунувшиеся и высохшие лица загорались от радости, стоило отцу появиться на пороге. Даже я, несмотря на юный возраст, понимала, какое огромное значение для них имело то, что лечащий врач приезжал навестить их в семейный праздник. Вместе с братьями и сестрами мы по очереди окружали их кровати, и старики светились от счастья, получив возможность поболтать с маленькими детьми. Каким-то удивительным образом я чувствовала, что все мои страхи и смущение не шли ни в какое сравнение с той радостью, которую мы дарили прикованным к постели пациентам отца. А ближе к двенадцати годам я и сама начала с нетерпением ждать этих ежегодных поездок. Как и мои отец с матерью, я оценила, насколько это приятно — делать другим людям добро, каким бы маленьким оно ни было.

* * *

Подобно остальным детям врачей и медсестер, я довольно рано познакомилась с суровыми реалиями медицины. Однажды я раскачивалась на тарзанке у реки в предгорье Шотландии и, упав прямо на плечо, сломала руку; по дороге в больницу отец, словно пытаясь меня подбодрить, сказал, что врачам, скорее всего, придется разрезать руку и вставить металлическую спицу, чтобы вправить сломанную кость. Кашель и насморк никогда не считались достаточно веской причиной, чтобы пропустить школу. Поскольку родители были медработниками, чтобы заслужить право на больничный, нам с братьями и сестрами нужно было оказаться чуть ли не при смерти. И даже тогда нас неизбежно притаскивали в мамин кабинет планирования семьи, где мы, измученные и несчастные, лежали на диване, пока мама давала молодежи советы по поводу контрацепции.

Ни одна другая мама не знала таких увлекательных историй, как моя. Имея за плечами опыт работы медсестрой в лондонской офтальмологической клинике Мурфилд, она, к нашему восторженному ужасу, рассказывала про банки с пиявками, спрятанные от посторонних. В клинику часто обращались пациенты с ушибленным или воспаленным глазом, и разве кто-нибудь мог удалить скопившуюся кровь из глазного яблока лучше, чем создание, которое на протяжении многих тысяч лет эволюции оттачивало свое умение незаметно извлекать кровь из живых существ? Порой ночами я представляла себе пациента, лежащего на белоснежной больничной простыне и пытающегося уснуть с жирным кровососущим черным слизняком, разместившимся на глазу. Этот эффектный образ вовсе меня не пугал — более того, я мечтала увидеть это зрелище воочию.

Сейчас я сама наблюдаю зарождение подобного слегка извращенного отношения к собственному телу и его функциям у своих детей. Когда сыну было четыре, воспитательница в детском саду спросила у него, что произойдет, если пить слишком мало воды. Вместо того чтобы сказать, что начнется жажда, он принялся ей объяснять, что в организме разовьется обезвоживание, которое очень опасно для почек. Приблизительно в том же возрасте он заработал первые карманные деньги, согласившись сыграть роль маленького пациента на экзамене по педиатрии в моей медицинской школе. Студенты, у многих из которых не было практически никакого опыта общения с детьми, всячески старались завоевать его доверие, чтобы он позволил им себя осмотреть. Все зависело от того, понравятся они ему или нет. Один особенно неуклюжий студент обратился к моему сыну в той дурацкой манере — медленно и громко, будто с умственно отсталыми, — которую люди нередко используют, когда хотят расположить к себе маленького ребенка.

— Привет, дружок, а ты знаешь, что это у меня такое? — чересчур оживленно и наигранно заговорил он, размахивая стетоскопом. — Это мои волшебные ушки! Давай-ка воспользуемся ими, что скажешь?

Мой сын посмотрел на него как на идиота.

— Это стетоскоп, — резко выпалил он. — Им слушают сердце.

От такого унижения, полученного от четырехлетнего ребенка, бедняга едва не расплакался. Кажется, он так до конца и не оправился после того случая.