Зимние странники - Тоби Клементс

Очнувшись, она понимает, что лежит на спине в одной из конюшен. Ноги ее привязаны к железному обручу, закрепленному высоко на стене. Сестра Джоан, нагнувшись, связывает ей руки над головой. Убедившись, что узел достаточно тугой, сестра Джоан продевает веревку через другой обруч за головой Кэтрин и натягивает ее, так что тело девушки отрывается от пола. Веревка врезается в запястья и лодыжки, но Кэтрин молча терпит боль. Сестра Джоан не увидит ее слез.

Джоан закрепляет веревку и на мгновение наклоняется к Кэтрин.

– Шкуру бы с тебя спустить, – шипит она, – как намеревались поступить с той монашкой.

Кэтрин чувствует, как немолодая монахиня шершавой ладонью резко проводит по ее ноге – от лодыжки до бедра, задирая юбку, так что та собирается в ворох вокруг талии. Дыхание Джоан становится более тяжелым. В следующее мгновение она поворачивается и уходит, заперев за собой дверь. Кэтрин всхлипывает, слезы скатываются к вискам, смачивая волосы. В конюшне мало воздуха и темно, отсюда не слышно звона колокола, который до сего утра регулировал распорядок ее жизни; она не знает, сколько уже времени здесь находится. Кажется, целую вечность. Она успевает дважды сходить под себя прежде, чем дверь снова отворяется и конюшню освещает пламя двух свечей. Две монахини – одна из них Джоан – расступаются, пропуская приорессу.

Та брезгливо принюхивается.

– Сестра Кэтрин, – молвит она, – наше сестринство в крайнем возбуждении, не может решить, как поступить с тобой за тот страшный позор, что ты навлекла на нашу общину.

Кэтрин пытается ответить, но у нее сдавило горло.

– Я просила их, чтобы тебе позволили покинуть монастырь, – продолжает приоресса, – идти своей дорогой по белу свету, а мне отвечают, что, изгнанная из обители, ты навлечешь на нас еще больший позор.

Молчание. Приоресса в раздражении смотрит на Кэтрин.

– Дитя, та монашка из Уоттона кричала, – говорит она, – кричала, чтобы ее подвергли бичеванию. Кричала, что она заслуживает наказания! А ты молчишь, будто твой грех не заслуживает ни порицания, ни бесчестья.

– Святая мать, – шепчет Кэтрин, наконец-то обретя голос. – Я сказала канонику всего три слова. Он пришел мне на помощь, когда за стенами обители за мной гнались всадники. Если б не он, меня бы уже не было в живых.

– Ха! Даже сейчас в твоих устах резвится дьявол, дитя мое! Ведь ты ни словом не упомянула нашу сестру Элис.

Кэтрин непроизвольно издает судорожный вздох. Она не хотела упоминать Элис, не хотела навлекать на нее неприятности, не хотела, чтобы ее хулили и наказывали.

– Сестра Элис вообще ничего не сказала канонику. Ни слова! Она даже не смотрела на него!

– Зато каноник на нее смотрел! Сегодня она всю ночь будет молиться в часовне, тысячу раз прочтет «Верую», а утром исполнит твою покаянную обязанность – отнесет ведро из моей кельи к навозной куче…

– Нет!

Кэтрин извивается, но приоресса внезапно подступает к ней, широким лицом заслоняя от Кэтрин все вокруг. Дыхание у нее зловонное.

– Нет? – повторяет она. – Нет? Ты осмеливаешься указывать мне?

– Святая мать, нельзя посылать Элис к реке. Те всадники будут там. Я это знаю! Они будут ее поджидать. Умоляю вас, ради всего святого!

Голос ее переходит в крик. Громко хлопает дверь.

Ночь длится бесконечно. Кэтрин раза три-четыре приходит в сознание, но лишь на несколько мгновений, и каждый раз надеется, что она очнулась от кошмара. Под утро она просыпается оттого, что кто-то, появившись в дверях, выплескивает на нее ведро воды. Она резко выгибается, потягивается (мышцы за ночь свело), отчего веревки еще глубже врезаются в раны на запястьях и лодыжках. Рядом стоит сестра Джоан. Ножом она обрубает веревку, которой руки Кэтрин привязаны к стене. Кэтрин падает на пол, но не вскрикивает: сил не осталось. Она лежит на полу, когда появляется приоресса. Та подходит и снова окидывает ее взглядом.

– Жива? – спрашивает приоресса.

Джоан поддевает Кэтрин носком деревянного башмака.

– Жива.

– Поднимай ее. Пусть отнесет два ведра воды в лазарет. Там для нее есть работа.

Приоресса уходит, а Джоан поднимает Кэтрин, подхватив под мышки.

– Шагай, – командует Джоан.

Она убирает руки, и Кэтрин падает на пол. Джоан снова пытается ее поднять, но она опять падает: ноги ее не держат. Джоан волоком тащит Кэтрин из конюшни. Кровообращение постепенно восстанавливается, Кэтрин вскрикивает и от боли снова валится на пол. Сестра Джоан ее то тащит, то толкает и наконец с трудом вытаскивает во двор.

Занимается рассвет, идет дождь. Снег превратился в слякоть.

Сверху раздаются размеренные удары колокола, звучат как погребальный звон. Кэтрин поднимает ведро из колодца так медленно, что сестра Джоан теряет терпение и принимается ей помогать. Вместе с Кэтрин переливает воду в два ведра поменьше и даже помогает ей встать на ноги. Но затем, идя позади Кэтрин, осыпает ее ругательствами, обзывает дьяволицей, блудницей и более ужасными словами.

Труднее всего преодолеть подъем по каменной лестнице. От боли у Кэтрин кружится голова. Наверху Джоан открывает дверь и вталкивает шатающуюся Кэтрин в лазарет, где пол выстлан соломой. Раньше ей не дозволялось бывать в этом беленом помещении над теплой комнатой[28]. Оно вытянутое, с низким потолком, вдоль стен – шесть соломенных тюфяков в два ряда; в конце длинного прохода, словно алтарь в храме, широкий стол, заставленный пузырьками с настойками и мешочками с травами, приготовленными врачевательницей; рядом со снадобьями лежат пестик и ступка.

В том дальнем конце комнаты Кэтрин видит приорессу. Та стоит, сгорбившись над одним из тюфяков, словно хищная птица над добычей. Мельком подняв глаза на вошедших, она снова обращает взгляд на тюфяк. Молвит недовольно:

– Наконец-то.

Джоан подталкивает Кэтрин, ковыляющую между тюфяками; солома на полу приглушает стук ее деревянных башмаков. На тюфяке, у которого стоит приоресса, кто-то лежит, укутанный в льняной саван.

Это Элис. Она мертва. Покрывала на голове нет, светлые волосы слипшимися прядями лежат на простыне. Правый глаз заплыл. Подбородок исцарапан, словно его терли песком, каким чистят полы. На шее кровоподтеки и нечто похожее на звериные укусы.

У Кэтрин такое чувство, будто у нее изнутри что-то вырвали. Душа болит так же сильно, как и все тело. Она ощущает, как в ней разгорается ярость.

– Я же говорила вам… – начинает она, но приоресса прерывает ее.

– Она сама навлекла на себя беду, сама виновата. Некогда она была для нас примером прекрасной невинной добродетели,