Месопотамия - Оливье Гез

не сдавался, продолжая всех убеждать, что нефть – это энергия будущего: она недорога, для обслуживания двигателя внутреннего сгорания не требуется много рабочих рук, использование жидкого топлива значительно повысит скорость и автономию британских судов. Благодаря переходу на нефть Королевский военно-морской флот снова опередит использующие уголь немецкий и другие флоты. Словом, Фишер верил, что инновация окупится сторицей, а Великобритания продолжит править морями.

Фишер убедил одного молодого амбициозного политика в обоснованности перехода на жидкое топливо. Так что, когда Уинстон Черчилль сменил его на посту первого лорда Адмиралтейства, то начал переход военных кораблей на мазут. Теперь британцам оставалось самое важное: найти нефть – ведь в их огромной империи ее не было.

На бурение в Персии ушли огромные суммы, но поиски долгое время не давали результатов. Наконец в 1908 году забил первый фонтан жидкого золота, и тогда офицер, отвечавший за безопасность месторождения, в телеграмме начальству процитировал библейский псалом, в котором, в числе прочего, шла речь о сотворении Господом масла, от которого сияет лицо человеческое[18]. На берегу Персидского залива был построен нефтепровод, а потом и нефтеперерабатывающий завод. Это был первый случай добычи нефти на Ближнем Востоке. Британо-индийские войска высадились здесь в ноябре 1914 года, как только Османская империя включилась в войну.

За несколько месяцев до этого, по настоянию Черчилля, чтобы гарантировать поставки топлива империи, британское правительство стало главным акционером Англо-персидской нефтяной компании, которая разрабатывала месторождения на юге Персии. «Без нефти, – объявил Черчилль, выступая в палате общин, – у нас не будет ни пшеницы, ни хлопка, ни множества других продуктов, необходимых для хорошего функционирования британской экономики. Адмиралтейство должно контролировать путь нефти с момента ее добычи; необходимо самостоятельно добывать, очищать и транспортировать нефть…». «И отрезать доступ других государств к ближневосточным месторождениям» – было бы логичным продолжением его речи. Весной 1916 года на секретном заседании Высшего межведомственного комитета Великобритании было решено воспользоваться военным временем, чтобы захватить ближневосточную нефть. А для этого надо было завладеть Месопотамией, приютившейся между Тигром и Евфратом, землей легенд и откровений, колыбелью цивилизаций, Эдемского сада и Сада Аллаха.

Редкар, Англия, март 1871 года

Как только гувернантка мисс Огл отвернулась, ее рыженькая подопечная, прижав к себе куклу Мэри, выбежала из детской, повернула налево и помчалась по коридору так быстро, как только могли поспевать ее маленькие ножки. Одна, вторая, третья дверь и, наконец, четвертая, цель этого долгого забега, – дверь комнаты, куда ее не пускали уже целую вечность, дверь с окантовкой ее любимого лилового цвета. Даже встав на носочки, малютка не смогла дотянуться до ручки. Она принялась стучаться в дверь и пытаться ее толкнуть. Девочка барабанила кулачками по резному дереву и отчаянно звала: «Мама! Мама!» – когда на другом конце коридора раздались тяжелые шаги ее отца и шорох длинной юбки гувернантки.

– Гертруда! – Хью Белл взял дочь на руки, аккуратно погладил по голове и начал ее успокаивать: маме надо дать отдохнуть, ведь она так устала, но скоро встанет на ноги, Гертруде не о чем беспокоиться.

Мэри Белл не покидала кровать с тех пор, как три недели назад родила второго ребенка – малыша Мориса.

Гертруда, которой тогда не исполнилось и трех лет, была безутешна. Солнце робко осветило листву буковых деревьев в парке вокруг семейного дома из красного кирпича. «Сегодня – первый день весны», – объяснила гувернантка, умывая ее утром. Девочке так хотелось прогуляться по берегу Северного моря, держа мать за руку, – как всегда, когда не шел дождь. Мэри Белл пела дочери милые песенки, искала с ней ракушки, указывала на корабли и рассказывала, что они перевозят железо и сталь, которые отец и дед Гертруды производят в Мидлсбро, неподалеку отсюда. Девочка могла подолгу смотреть на серые воды, завороженная бегом волн и вязкой морской пеной, а когда ветер срывал шляпки с ее матери и мисс Огл, она заливалась смехом. Любимая игра маленькой Гертруды называлась «пушечное ядро»: гувернантка считала до двадцати, а малышка в это время отходила назад. Когда отсчет завершался, Гертруда брала разбег, спотыкалась, падала в песок, вставала и с щебетом и смехом бросалась в объятия матери, которая прижимала ее к груди и крутила в воздухе – «как чайка», говорила она, покрывая поцелуями румяные щечки дочери. Вдали раздался кашель Мэри Белл. От нее пахло фиалками и жасмином. Всю жизнь Гертруда будет помнить этот опьяняющий запах, большие добрые глаза и мягкие, как бархат, руки, когда, по возвращении с пляжа, несмотря на все протесты мисс Огл, мать расчесывала морковно-рыженький пушок на ее голове и напевала, сидя на краю ванны.

Мама больше не приходила на полдник. Теперь в это время являлся бородатый господин в черном пальто, а папа провожал его в запретную комнату. «Это доктор», – объяснила Гертруде няня и показала, как молиться Богу о том, чтобы маме стало лучше. Гертруда опускалась на колени, молитвенно складывала руки и прикрывала глаза, а потом обнимала свою куклу, которую переименовала – назвала как маму – после того, как услышала хрипы за дверью с лиловой окантовкой. Она протянула отцу свое кашемировое одеяло: «Чтобы мама не замерзла». На усталые глаза Хью Белла навернулись слезы: во время родов Мэри потеряла слишком много крови, а потом заболела пневмонией. Ее состояние никак не улучшалось.

Два дня спустя ночь пронзил крик, душераздирающий стон. Гертруда вздрогнула и проснулась. Девочка слушала, как ее отец кричит от боли: похожий на ворона врач в черном уже не придет, и не будет больше ни прогулок по пляжу, ни полдников – ничего больше. Ее хрупкая мама умерла в двадцать шесть лет.

Мисс Огл надела на Гертруду черное креповое платьице. Слезы потоком катились по круглым щечкам. На руках у няни за застекленной дверью она махала ручонкой, в последний раз прощаясь с мамой, глядя, как шесть лошадей в попонах увозили катафалк под моросящий дождь.

Больше Гертруда никогда не молилась – ведь Бог ее покинул.

Басра, конец апреля 1916 года

Гертруда провожала Лоуренса в порт. Он шел энергичной походкой, к его левому запястью был пристегнут чемоданчик с деньгами. В последние дни Лоуренс не знал, чем себя занять: вырезал свистки, потом точил затупившиеся ножи, а когда не маялся от скуки в кабинетах гражданской администрации, то расхаживал взад-вперед по грязным улочкам местного базара в ожидании разрешения отправиться на задание.

На корабле Лоуренса ждали владеющий турецким языком переговорщик и уполномоченный сотрудник разведки, которые вместе с ним собирались