Горизонталь - Виталий Штольман
Кузьма не обращал на него ни малейшего внимания, а лишь смотрел на небо.
– Сюда иди, я сказал! Считаю до трех и стреляю.
Меж звезд загорелась и сразу потухла одна из них.
– Спасибо, Боже! – прошептал Гусёк и, повернувшись, окинул взглядом целящегося в него полицмейстера. – Счастливого пути, парень! – он раскинул руки в стороны и завалился спиной вперед. Навстречу ветру.
Падения он не пережил.
В Белосветске убийства людей были делом обыденным: то кого-то прирежут, то пристрелят, или в аварии разобьются. Все настолько привыкли к криминальным сводкам, что не обращали на них внимания. Аморфное население! Смерть – это личная трагедия тех, кто с ней столкнулся, остальные как бы не причастны. Она как бы есть, но где-то далеко – в соседнем дворе, соседнем районе, а если в пригороде, то вообще зачем проявлять интерес? Так языками почесать еще можно, но не более того. Убийства стали чем-то вроде страшилок для детей, только для взрослых. Попугали-попугали и пошли есть манную кашу.
Утром Санёчек подъехал к Столыпинской двенадцатиэтажке. По таксисткой рации коллеги восторженно обсуждали разборку, в которой пятерых отправили на тот свет, а убийца вдогонку сделал сальто с крыши высотки. Было много еще разных деталей, которыми обрастала сия история, но Кольцову стало абсолютно плевать после того, как узнал он, что героем ночной мокрухи оказался его друг. Прорваться сюда Санёчек пытался еще во тьме, однако ж дежурные службы города все перекрыли. Сейчас жизнь уже шла своим чередом, люди пробегали мимо туда-сюда, спеша по своим делам. Дворники мели где-то вдали. На подсохшую лужу крови на асфальте обратил внимание лишь карапуз годов трех-четырех. Он старательно обводил контуры багрово-красного пятна белым мелом.
– Малой, ты че творишь? – стараясь как можно ласковее быть в такой ситуации, сказал Кольцов.
Ребенок поднял глаза, подставив руку от слепящего его солнца, и улыбнулся, обрадовавшись вниманию к его художеству.
– А чего, не видно? Рисую! – малый снова переключился на мел.
– А ну-ка свистни отсюда!
– Я вообще-то первый пришел.
– Давай-давай! Шурши отседа.
– Я сейчас маму позову!
– Зови!
– Ма-а-а-а-ам! —родительницы рядом не оказалось.
– Все, давай чеши! Тут человека убили! – вырвалось из Санёчка.
– Как это убили? – заинтересовался карапуз, аж перестал рисовать.
– С крыши упал. Иди уже.
– Что, прям взял и упал?
– Да, прям взял и упал.
– Бли-и-и-ин, а я не ви-и-и-и-дел! – расстроился малыш.
– Алёшка, Алёшка! А ну-ка иди сюда! – заорала дамочка, вышедшая из подъезда соседней хрущевки.
– Ма-а-а-ам, я рисую! А этот дядя…
Малый и договорить даже не успел, как пред носом Кольцова предстала разъяренная мать.
– Ты чего к ребенку пристаешь, педофил? – завопила она.
Кровью налились его глаза. Чего-чего, а за такие необоснованные обвинения можно и в морду дать. Даже женщине.
– Слышь, – Санёчек схватил ее за ухо, как маленькую девчонку, и подтянул к себе, слегка подкручивая, она взвизгнула, – отпрыск твой в луже крови сидит. Сечешь? После братишки моего, – он толкнул ее к сыну, – съебала отсюда на хуй! И пиздюка своего забрала.
– Козел!
– Че сказала?
Женщина схватила мальчонку на руки и резво сбежала, боязливо оборачиваясь при отступлении. Мелки так и остались лежать на асфальте. Кольцов закурил.
– Сначала Микола, – подумал он, – теперь Кузьма, всех Гуськов забрала нелегкая. А за что? Дарь Санну точно удар хватит. А мне что делать? Даже мстить некому. Всех Кузьма порешил. И сам ушел. Достойно достойного человека! Как викинг! Сейчас, наверно, пирует за одним столом с Одином.
Однако Санёчку от этих мыслей лучше не стало. Глаза еще слипались. Двинул домой, ибо три дня уж не спал с этой работой. Допинг, конечно, помогал, но у всего есть предел. У крыльца его радостно встречал Зефир.
– Не сейчас, старый! – Кольцов прошел мимо, даже не потрепав, по обычаю, пса по загривку.
– Наработался? – Клавдия Петровна вышла из дому, держа алюминиевый таз с бельем в руках.
– Мам, Кузьма помер, есть выпить чего?
– Как это помер? – таз загремел от удара оземь.
– С крыши упал.
– Как и малый?
– Ага.
– Так че ж этот-то туда полез?
– Не знаю. Выпить есть? Надо помянуть!
– Борщ из холодильника доставай. Я до Елены Максимовны добегу, возьму в долг пол-литру.
– Спасибо, мам.
– Горе-то какое, ой, горе! – завела трагичную песнь Клавдия Петровна, – Дашка обоих сыновей схоронила, горе-то какое, горе…
Мать ушла. Санёчек налил себе в чеплашку борща и поставил на плиту. Он еще вскипеть не успел, как на столе пред ним предстала бутылка чистейшего как слеза самогона.
– Надо было погуще налить. Помешать не мог? – забубнила мать. – Чего сверху половником почерпал, и все? Снизу, да помешать. Э-э-э-э-эх, непутевый.