Диггер - Александр Науменко
«Аня».
Мысль о ней прорвала стеклянную стену, как камень. Аня. Сокольники. Пятый этаж. Футляр со скрипкой на стуле. Чакона Баха. «Хочу тебе сыграть при встрече».
Где она сейчас? Если удар пришёлся по центру, то Сокольники далеко, километров пять, может шесть. Но далеко ли это для ядерного оружия? Я не знал. Не имел представления. Всё, что я знал о ядерных ударах, сводилось к школьным урокам ОБЖ, которые казались анахронизмом, реликтом холодной войны, таким же мёртвым, как газета «Правда» от шестьдесят второго года, которая лежала на столе в кабинете за стеной.
Только газета ожила. Кризис, которого не случилось тогда, случился сейчас. И я сидел в бункере, построенном для того кризиса, во время этого.
Мама. Медведково. Десятый этаж. Далеко от центра, двенадцать километров, может, больше. Панельный дом. Окна на юг. Если вспышка…
Я закрыл глаза и сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Боль маленькая, острая, реальная. Она вернула меня. Стеклянная стена встала на место.
— Егор, — проговорил я. — Мы не можем тут просто сидеть.
— Я знаю.
— Надо идти к метро. К станции. Если что-то произошло наверху, люди побегут в метро. Там должна быть информация. Хоть какая-то.
— Я об этом думаю.
— И?
— И я думаю, что ты прав. Но сначала хочу проверить фон в тоннеле наверху. Если он вырос, идти придётся по нижнему горизонту. По коллектору. Дальше, дольше, но безопаснее.
Он замолчал. Потом добавил, тише:
— И если наверху действительно то, что мы думаем, станция метро глубокого заложения, единственное место, где можно переждать. «Чистые пруды», глубина тридцать пять метров. «Лубянка», двадцать четыре. Лучше на «Чистые».
— Тогда пойдём.
— Пойдём, — согласился он. — Тань, ты как?
Таня сидела, обхватив колени руками. Её фонарь светил в стену, высвечивая фрагмент мозаики, синие и золотые осколки, сложенные в подобие звезды. Она подняла голову.
— Нормально, наверное, — произнесла она, и голос не дрогнул. — Идём.
Мы выбрались из мозаичного помещения. Прошли насосную. Вышли в зал с арочным потолком. Егор свернул не к лестнице наверх, а в противоположную сторону, в широкий коридор, который мы раньше не исследовали.
— Этот коллектор должен идти параллельно тоннелю метро, — пояснил он на ходу. — По схеме, он соединяется с коммуникациями станции «Чистые пруды» где-то в районе вентиляционного узла. Если повезёт, выйдем прямо к станции, не поднимаясь на уровень путей.
Коридор оказался уже тот, по которым мы ходили раньше. Потолок низкий, стены сырые, под ногами вода, в некоторых местах по щиколотку. Трубы теплоснабжения тянулись вдоль правой стены, и от них шёл жар, ощутимый даже через одежду. Кабели на левой стене выглядели новее, чем те, что мы видели в верхнем коллекторе. Изоляция целая, крепления блестят.
Мы шли быстро. Не бежали, Егор не позволял бежать под землёй, слишком велик риск споткнуться, упасть, что-нибудь себе сломать. Но шаг выдерживал энергичный, и я чувствовал, как пульс ускоряется. Не от нагрузки, а от чего-то другого. От понимания, что наверху случилось нечто необратимое, страшное, и что каждая минута здесь, в безопасности, означает минуту неведения о тех, кто остался на поверхности.
Коридор сделал поворот. Потом ещё один. Потом разветвился, и Егор остановился, сверяясь со схемой. Я стоял рядом и смотрел на линии, нарисованные карандашом на мятом листе бумаги, и думал о том, что жизнь свелась к этому клочку бумаги, к этим карандашным линиям, к знаниям одного человека о лабиринте под городом.
— Направо, — решил брат.
Мы свернули. Коридор стал шире, потолок поднялся. Трубы ушли куда-то в стену, и стало холоднее. Наши шаги отдавались гулким эхом, и к этому эху примешивался другой звук, глухой, ритмичный стук. Не наш. Чужой.
Егор остановился и поднял руку. Мы замерли.
Стук приближался. Шаги. Чьи-то шаги, быстрые, уверенные, идущие навстречу. И голоса. Тихие, неразборчивые, сливающиеся с эхом.
Брат выключил фонарь. Таня и я сделали то же самое. Темнота. Абсолютная, знакомая. И в этой темноте, впереди, качнулось пятно света.
«Кто это?»
Егор шагнул вперёд, заслоняя Таню.
Свет ударил нам в глаза.
— Стой! — раздался голос из темноты, хриплый, резкий. — Кто здесь?
Секунда. Я не дышал. Потом Егор включил свой фонарь и направил его вперёд. Не в глаза, а чуть ниже, на грудь стоящего перед нами человека. Грудь в тёмной куртке, поверх неё обвязка с карабинами. Руки жилистые, крепкие, одна держит фонарь, другая, нож.
— Жила? — спросил Егор.
Пауза. Луч фонаря дрогнул, опустился, перестал слепить.
— Егор? Мать твою. Егор.
Лёха Жилин стоял в трёх метрах от нас. Коротко стриженный, сухой, с лицом, которое казалось вырубленным из чего-то твёрдого. Скулы, челюсть, надбровные дуги, всё углы и плоскости. За ним маячила массивная фигура Крота, Серёги Кротова, широкоплечего, на голову выше Жилы, с каской набекрень и чёрными от грязи руками.
Жилин опустил нож.
— Ты какого хрена тут делаешь? — спросил он, и в его голосе смешались облегчение и злость в пропорции, которую я не смог определить.
— Лазили. По твоей схеме. А вы?
— Мы тоже лазили. В коллекторе за Тверской.
Жилин посветил на Таню, на меня.
— Это кто? Твои?
— Брат Антон. Таня, моя девушка.
Лёха кивнул, мельком, не разглядывая. Его взгляд вернулся к Егору.
— Вы слышали?
— Слышали. Два удара. Фон наверху двести шестьдесят и рос, когда мы замеряли.
— Триста восемьдесят, — отрезал Жилин. — Мы замеряли у шахты, ближе к Тверской. Пятнадцать минут назад. И растёт, Егор. Сильно растёт.
Он помолчал. Потом произнёс слова, которые я ждал и которых боялся.
— Ядерный удар. По Москве. Как минимум два заряда. Может, больше.
Тишина.
Я слышал, как капает вода где-то за стеной. Слышал дыхание Крота, тяжёлое, с присвистом. Слышал, как тикают часы Егора, механические, которые он носил с армии. И больше ничего. Мир сузился до этих