Диггер - Александр Науменко

Женщина у ближайшей колонны, в наспех накинутом пальто поверх ночной рубашки. Босые ноги на каменном полу, синеватые от холода. Рядом ребёнок, мальчик лет шести, в пижаме с динозаврами, прижимающий к груди плюшевого медведя. Глаза у него сухие, широко открытые, неподвижные. Он не плакал. Смотрел прямо перед собой, в одну точку, и его пальцы механически мяли ухо игрушки.

Мужчина в деловом костюме, с расстёгнутым галстуком и пятном крови на лбу, сидел на полу, привалившись к стене. Из кармана его пиджака торчал телефон с разбитым экраном. Он держал в руке бутылку воды, но не пил, а просто держал, как будто забыл, для чего она.

Пожилая пара на лавке. Он обнимал её за плечи, она уткнулась лицом ему в грудь. Их тела покачивались в такт, вперёд-назад, вперёд-назад, в ритме, который я не сразу распознал как беззвучные рыдания.

Группа молодых людей, человек пять-шесть, стояла кружком у колонны. Один из них говорил что-то, быстро, захлёбываясь словами, жестикулируя. Остальные слушали, и на их лицах читалось выражение, которое я не мог назвать ни страхом, ни гневом, ни отчаянием. Что-то среднее. Что-то, для чего, может быть, ещё не придумали слова.

Голоса сливались в единый гул, и из этого гула, как обломки из мутной воды, выплывали отдельные фразы, обрывки, осколки.

«…НАТО, я слышал, НАТО…»

«…куда звонить, никуда не дозвониться…»

«…говорят, центр весь…»

«…Таганка, на Таганке обвалилось…»

«…нет, не Таганка, это на кольцевой, какая-то станция…»

«…дети, у меня дети дома остались…»

Последний голос, женский, высокий, срывающийся, прорезал гул, как лезвие. Я непроизвольно повернулся на звук. Женщина стояла у закрытых дверей эскалаторного зала и колотила по ним кулаками. Двери, массивные, стальные, не шевелились. Рядом стоял мужчина в форме метрополитена, работник станции, и держал её за плечи, пытаясь оттащить.

— Нельзя наверх, — повторял он. — Нельзя. Опасно.

— У меня дети! У меня дети дома! Пустите!

Она вырвалась и снова ударила по двери. Звук металла разнёсся по станции, и несколько человек обернулись, но тут же отвернулись, вернувшись к собственному горю.

Я стоял и смотрел. Ноги не двигались. Мозг принимал информацию, как камера, кадр за кадром, без эмоций, без оценки. Записывал. Архивировал. Потом, когда-нибудь, я обработаю эти кадры и пойму, что чувствовал. Сейчас я ничего не чувствовал. Стеклянная стена стояла, и за ней всё это происходило, как на экране.

Егор взял меня за локоть.

— Антон. Ты здесь?

— Здесь.

— Держись рядом. Не отходи.

Я кивнул.

Мы двинулись вдоль платформы, держась стены. Жилин впереди, Крот расчищал путь одним своим присутствием. Люди инстинктивно отступали, когда его массивная фигура надвигалась на них. За Кротом шёл Егор с Таней, за ними я.

Люди не обращали на нас внимания. Пятеро в грязных куртках, с касками и рюкзаками. Мы ничем не отличались от остальных. Все здесь выглядели растерянными, помятыми, вырванными из нормальной жизни.

Гермозатворы. Я заметил их не сразу. Массивные стальные конструкции в тоннелях по обе стороны станции, перекрывающие путь. Закрыты. Я видел только край ближайшего затвора, серая сталь, толщиной сантиметров тридцать, с рёбрами жёсткости и массивными петлями. Перегон перекрыт. Станция стала замкнутым пространством, капсулой, отрезанной от остального мира.

Аварийное освещение мерцало. Обычные станционные лампы не горели, а работали только маленькие плафоны вдоль потолка, дававшие мутный желтоватый свет. В этом свете мраморные колонны казались восковыми, а лица людей, маслянистыми, нереальными.

По громкой связи что-то объявили, но динамики хрипели так, что разобрать удалось лишь обрывки: «…оставайтесь на… …паники… …информация…» Потом динамик щёлкнул и замолчал.

— Информации у них нет, — произнёс Жилин, ни к кому конкретно не обращаясь. — Связь накрылась. Электромагнитный импульс. Вся электроника на поверхности мертва.

— А метро работает, — заметил Егор.

— Метро под землёй. Экранировано. Но поверхностные системы связи, телефония, интернет, радио, всё посыпалось. Может, военные частоты уцелели. Может, нет.

Крот нашёл свободный участок стены рядом с техническим помещением, и мы остановились. Сели на пол, прижавшись спинами к холодному кафелю. Рюкзаки сложили в кучу. Жилин достал из своего флягу с водой, сделал глоток, передал Кроту.

Я сидел и смотрел на станцию. На людей. На их лица. До конца всё ещё не верилось в происходящее. Всё казалось фильмом, дурным сном.

Рядом с нами, метрах в трёх, сидела семья. Мужчина, женщина и двое детей-подростков, мальчик и девочка. Все четверо в верхней одежде, успели одеться. Мужчина тихо разговаривал с женой, наклонившись к её уху. Она кивала. Мальчик, лет тринадцати-четырнадцати, смотрел в телефон. Экран светился, но надпись «Нет сети» виднелась даже с моего места. Он всё равно листал что-то, может, фотографии, может, скачанные страницы. Девочка, помладше, лет одиннадцати, спала, положив голову матери на колени. Спала по-настоящему, с открытым ртом, с расслабленными руками.

«Детская психика, — подумал я. — Защитный механизм. Когда мир рушится, лучшее, что можно сделать, это уснуть».

Я завидовал ей.

— Как думаешь, сколько здесь людей? — спросил я Егора.

Он окинул станцию взглядом.

— Тысяча. Может, полторы. Трудно сказать. Они всё ещё прибывают.

Действительно, со стороны вестибюля, откуда-то из служебных проходов, продолжали появляться люди. По одному, по двое, маленькими группами. Некоторые в одежде, другие в том, в чём спали. Женщина в халате и домашних тапочках. Мужчина в спортивных штанах и зимней куртке, надетой на голое тело. Старик с палкой, медленно, шаркая, пробирающийся к лавке.

Кто-то их впускал. Значит, не все входы закрыты. Или открывали ненадолго, чтобы пропустить людей. Я не знал, как это работает, и мне казалось, что никто здесь не знал.

Слухи расходились по станции, как волны по воде. Каждый нёс свой фрагмент, услышанный, додуманный, искажённый, и передавал дальше.

«…говорят, трубы прорвало на „Сухаревской“, кипяток хлынул…»

Голос мужчины слева, полного, лысого, в кожаной куртке. Он рассказывал группе людей, и те слушали, открыв рты.

«…нет, не трубы, станция обвалилась, „Сухаревская“ обвалилась…»

Женский голос, перебивающий.

«…не „Сухаревская“, а „Красные Ворота“, там неглубоко, вот и обвалилась…»

Ещё один голос.

Я слушал и не мог определить, что правда, а что паника. Всё смешивалось. Факты, домыслы,