Диггер - Александр Науменко

Мы вышли из бункера, закрыв за собой обе двери шлюза. Егор настоял на этом, сказав, что нечего оставлять после себя распахнутые двери, «мы же не вандалы какие-нибудь». Я улыбнулся. Вандалы, конечно, не лазают по заброшенным бункерам в три часа ночи.

Обратный путь по коридору показался короче. Так всегда бывает, когда незнакомая дорога растягивается, а знакомая сжимается. Мы вернулись к развилке и пошли дальше по левому коллектору, мимо таблички «Участок 15-Б», мимо нацарапанного «Лево пиво», в темноту.

Через пятнадцать минут Егор нашёл то, что искал, ответвление влево, закрытое решётчатой дверью без замка. За дверью, короткий тоннель, метров десять, и ещё одно помещение. Маленькое, с низким потолком, забитое какими-то ящиками. Деревянные, потемневшие, с трафаретными надписями.

— Это что? — подошла к ближайшему ящику Таня и попробовала поднять крышку.

Гвозди не поддались. Лишь слабо заскрипели, но держались.

— Жила говорил, что тут хранились запасы для бункера. Провизия, наверное. Или оборудование. Давайте не будем вскрывать, а оставим как есть.

— Почему?

— Потому что если вскроем и окажется, что там что-нибудь интересное, кто-нибудь обязательно сюда полезет и всё растащит. Пусть лежит. Не наше.

Я обошёл помещение по периметру. Ящиков насчитал двадцать шесть. Одинаковые, примерно полтора метра в длину, полметра в ширину и высоту. На каждом трафарет, номер, дата, буквенный код. Даты, 1958, 1959, 1960. Коды мне ничего не говорили. Егор сфотографировал несколько надписей и сказал, что покажет Жиле при встречи, может, тот разберётся.

Мы вернулись в коллектор и пошли дальше. Я начал чувствовать усталость. Не физическую, хотя ноги гудели, а ту особенную усталость, которую даёт постоянное напряжение внимания. Под землёй нельзя расслабляться. Каждый шаг, каждый поворот, каждая дверь, может преподнести сюрприз. Затопленный участок, обрыв пола, провод под напряжением. Мозг работал в режиме повышенной бдительности уже четыре часа, и это утомляло сильнее, чем ходьба.

— Время, — объявил Егор, снова глянув на часы. — Четыре тридцать. Надо выбираться. Скоро начнется движение технических составов, и пойдёт движуха.

— Где мы выйдем? — спросила Таня.

— Обратно к Чистым. Тем же маршрутом. Можно ещё через запасной выход у Лубянки, но там камеры работают, рисковать не хочу.

Мы развернулись. Обратный путь по коллектору прошёл в молчании. Все устали, и разговаривать не тянуло. Я шёл замыкающим и думал об Ане. Она сейчас спит в своей комнате, в квартире на Сокольниках. На стуле рядом с кроватью лежит скрипка в открытом футляре, Аня всегда оставляла его открытым, говорила, что инструменту нужно «дышать». Глупость, конечно. Утром встанет, выпьет кофе с молоком, сядет к пюпитру и начнёт с гамм. Она не знает, что я сейчас иду по кабельному коллектору на глубине сорока метров. Я не говорил ей о сегодняшней вылазке. Не потому, что скрывал. Просто знал, что она не одобрит, не из страха за меня, а из непонимания. Зачем? Зачем лезть под землю, в грязь, в темноту, рисковать нарваться на полицию или обвал, когда можно провести ночь нормально, поспать, почитать, послушать музыку? У неё свой мир, у меня свой. Эти миры соприкасались, иногда даже пересекались, но никогда не совпадали полностью.

Мы прошли развилку, свернули в коридор, ведущий к насосной. Вода стала мельче, потом исчезла совсем. По кафельному коридору с низким потолком пробирались пригнувшись, и на этот раз я не ударился каской, запомнив, где висит та труба.

В тоннеле перегона между «Лубянкой» и «Чистыми прудами» Егор остановился и прислушался. Тишина. Рельсы молчали. До запуска первых поездов оставалось минут сорок.

— Идём быстро, — скомандовал брат. — Не бежим, но быстро. Фонари на минимум, только под ноги. Разговоры потом.

Я кивнул в темноте, и понятное дело, никто моего жеста не заметил.

«Ладно. Осталось совсем чуть-чуть. Скоро буду дома. А поспать можно и на парах. Ничего страшного».

ГЛАВА ВТОРАЯ.

ЗЕМЛЯ СОДРОГНУЛАСЬ.

Мы по-прежнему шагали по шпалам. Я считал секунды. Двести тридцать секунд, и луч Егора упёрся в знакомую стену с кабельным коробом и техническим проходом к вентиляционной шахте.

— Стоп, — поднял руку брат.

Я остановился. Таня тоже. В тоннеле повисла привычная тишина, густая, обволакивающая, нарушаемая только далёким капаньем воды и нашим дыханием. Егор прислушивался. Его голова чуть наклонилась, как у собаки, уловившей звук за пределами человеческого слуха.

— Что? — шёпотом спросила Таня.

— Тихо.

Потом я тоже услышал. Даже не услышал, а почувствовал вибрацию. Лёгкую, едва заметную дрожь, прошедшую по рельсам, по стенам, по бетонному полу. Подошвы моих берц уловили её раньше, чем уши. Словно далеко, очень далеко, кто-то ударил в огромный барабан, и его гул прокатился сквозь толщу земли, утратив звук, но сохранив движение.

— Первый поезд? — предположил я.

Егор мотнул головой.

— Рано. Пять с чем-то. Поезда пойдут не раньше двадцати минут шестого.

— Тогда что это?

Он не ответил. Вибрация стихла. Секунду, две, три мы стояли неподвижно. Потом Егор выдохнул и опустил руку.

— Может, техники что-нибудь, — начала Таня.

Она не договорила.

Второй удар пришёл иначе. Не вибрация, а волна. Стены качнулись, и я увидел, как посыпалась бетонная крошка с потолка, белёсая пыль, закружившаяся в лучах наших фонарей. Рельс под моей ногой дёрнулся, словно по нему прошёл ток. Звук пришёл с запозданием, глухой, утробный рокот, ни на что не похожий. Не взрыв, не грохот. Скорее стон, прокатившийся по тоннелю от одного конца до другого. Воздух ударил в лицо, тёплый, пыльный, и тут же откатился назад.

Таня схватила Егора за руку. Я видел, как побелели её пальцы на его предплечье.

— Что за чёрт, — проговорил Егор.

Его голос остался ровным, но я заметил то, чего не заметила бы Таня, брат прижался спиной к стене. Не прислонился, а именно прижался, инстинктивно, всем телом, как учили в армии при обстреле. Его правая рука легла на ремень рюкзака и сжала его так, что ткань натянулась.

С потолка продолжала сыпаться пыль. Мелкая, сухая. Она оседала на плечах, на касках, забивалась в нос. Я чихнул. Звук моего чиха отразился от стен и показался неприлично громким в тишине, которая наступила после рокота.

— Землетрясение?