Диггер - Александр Науменко

— В Москве? — поморщился брат. — Не бывает.

— А что тогда?

— Не знаю.

Он достал телефон. Экран осветил его лицо снизу, углубив морщину между бровями, которая появлялась у него, когда он сосредоточенно думал. Несколько секунд он смотрел на экран, затем убрал телефон.

— Связи нет.

— Совсем?

— Совсем. Ни сети, ни интернета. Впрочем, здесь и не ловило толком.

— У меня на поверхности ловило, — заметила Таня. — Когда мы спускались.

Я тоже проверил телефон. Значок сети отсутствовал. Экран показывал 05:09. Батарея сорок три процента.

— Ладно, — оттолкнулся от стены Егор. — Надо выбираться. Вентшахта рядом. Поднимемся, посмотрим, что происходит.

Мы прошли оставшиеся метры до технического прохода. Егор открыл дверь в вентшахту и посветил наверх. Колодец уходил вертикально, скобы блестели влагой. Всё как обычно. Но воздух, тянувший сверху, изменился. Обычно сквозняк в вентшахте нёс запах улицы, выхлопы, листву, дождевую сырость. Сейчас оттуда тянуло чем-то другим. Тяжёлым, горьковатым, с металлическим привкусом, который сразу лёг на язык и не хотел уходить.

Брат остановился у первой скобы и задрал голову. Потом потянул носом воздух. Ещё раз. Его лицо изменилось. Не испуг, нет. Что-то другое. Он как будто вспомнил нечто важное, давно забытое, и воспоминание оказалось неприятным.

— Подожди, — поставил он ногу обратно на пол. — Рюкзак.

Я не сразу понял, что он делает. Егор рывком стянул рюкзак с плеч, расстегнул верхний клапан и начал рыться внутри, выкладывая вещи на бетон. Фонарик, моток паракорда, аптечку, пакет с бутербродами, пауэрбанк. Потом извлёк небольшой жёлтый прибор, размером с крупный мобильный телефон, с маленьким экраном и кнопкой на боку.

— Дозиметр? — узнал я прибор.

Брат кивнул. Нажал кнопку. Экран зажёгся, мигнул, высветил цифры. Прибор тихо защёлкал, размеренно, как часы с секундной стрелкой.

Егор поднёс его к потоку воздуха из шахты. Щелчки участились. Не сильно, не как в фильмах, где дозиметр заходится истеричной трелью. Просто темп изменился. Вместо одного щелчка в секунду прибор стал выдавать три, четыре, пять. Брат смотрел на экран, и я видел, как свет дисплея отражается в его глазах, маленькими жёлтыми точками.

— Двести двадцать микрорентген, — прочитал он. — Нет. Растёт. Двести сорок. Двести шестьдесят.

— Это много? — звучал спокойно голос Тани, почти буднично, и именно это спокойствие выдавало, что она не понимает, не схватывает масштаб.

Егор медленно убрал прибор от потока воздуха. Щелчки замедлились. Он посмотрел на меня. Потом на Таню. Потом снова на меня.

— Наверх не поднимаемся, — произнёс он.

— Что?

— Наверх. Не. Поднимаемся.

Его голос стал другим. Не громче, не резче. Просто из него ушло всё лишнее. Интонации, оттенки, мягкость. Остался голый приказ, и я вспомнил, что Егор сержант запаса, и что этим голосом он в своё время командовал отделением.

— Егор, что происходит? — отпустила его руку Таня и отступила на полшага.

— Фон повышен. Значительно. Нам нужно уходить вниз. Глубже. Сейчас.

— Подожди, — поднял ладонь я. — Повышен фон. Авария на каком-нибудь предприятии? Утечка? Может, в Кучатовском что-то…

— Антон. Ты слышал удары?

— Слышал.

— Два удара. Земля тряслась. Фон растёт. Связи нет. Думай сам.

Я думал. Мозг выстраивал цепочку, звено за звеном, и каждое звено щёлкало, как тот дозиметр, становясь на место с тихой, жуткой неизбежностью. Удары. Вибрация. Воздушная волна в тоннеле. Запах сверху. Повышенный фон.

Мне показалось, что пол тоннеля накренился, хотя это, разумеется, иллюзия. Ноги ослабли. Я привалился к стене и почувствовал, как шершавый бетон упёрся в лопатки. Холодный, надёжный, неподвижный бетон.

— Ты хочешь сказать… — начал я.

— Я ничего не хочу сказать. Я хочу, чтобы мы ушли от этой шахты. Сейчас. Дальше будем разбираться.

— Егор, подожди, — шагнула к нему Таня. — Подожди. Ты думаешь, что это… что наверху…

— Тань, я не думаю. Я не знаю. Но фон двести шестьдесят микрорентген и растёт, и пока мы стоим здесь, мы получаем дозу. Давай уйдём от шахты, а потом поговорим. Хорошо?

Она посмотрела на него. Несколько секунд они глядели друг на друга, и я увидел, как между ними произошёл разговор без слов. Танины губы дрогнули, сжались, разжались. Егор чуть наклонил голову, едва заметно, и его взгляд смягчился на долю секунды. Потом он отвернулся.

— Идём обратно по перегону. К сбойке в служебный тоннель. Оттуда вниз, на нижний горизонт. Там глубина сорок метров, фон должен быть ниже. Двигаемся быстро. Фонари на максимум, смотрим под ноги. Антон замыкает. Пошли.

Мы пошли.

Я шёл последним и чувствовал за спиной тёмное дыхание вентшахты. Воздух оттуда тянул горьким, чужим, отравленным. Каждый вдох казался предательством. Лёгкие втягивали то, что тело умоляло не принимать, и я поймал себя на том, что стараюсь дышать реже и мельче, как будто это могло помочь.

Мысли скакали. Не складывались в последовательность, а метались, как мотыльки в свете фонаря. Аня. Где Аня? Дома, на Сокольниках. Пятый этаж. Пятый этаж обычного жилого дома, кирпичного, без подвала. Нет, подвал вроде есть, но обычный, с трубами и кладовками. Мама. Мама дома, в Медведково. Десятый этаж. Десятый этаж панельного дома. Отец же находился далеко, где-то на своей подлодке, на которой служил. АПЛ СН К-538 «Архангел», если мне не изменяла память.

Я не хотел думать дальше. Мозг подсовывал картинки, и я гнал их, одну за другой, как гонят назойливых мух. Не сейчас. Потом. Сначала идти. Сначала дойти.

Тоннель перегона между «Чистыми прудами» и «Лубянкой» тянулся в обе стороны, и мы шагали по нему обратно, к сбойке, через которую вошли несколько часов назад. Тогда это путешествие казалось приключением. Тогда мы искали мозаику из смальты и газеты шестидесятилетней давности. Тогда самой большой опасностью представлялся обходчик с фонарём.

Я считал шаги. Сто. Двести. Триста. На триста шестнадцатом Егор остановился у знакомой решётчатой двери с алюминиевой проволокой, которую он сам намотал час назад. Размотал снова, оттянул дверь.

— Внутрь. Быстро.

Мы нырнули в коридор с низким потолком. Кафель хрустел под ногами. Я пригнул голову, помня о трубе, и всё равно задел её